Сергей Патрушев – Сияние бездны (страница 1)

Сергей Патрушев

Сияние бездны

Глава первая. Тишина и жажда

Мы приходим в этот мир, не зная ещё ни одного слова, но уже неся в себе безмолвное знание о двух безднах, между которыми будет пролегать наш путь. Это знание не облечено в мысли, не зафиксировано памятью, оно глубже — оно в самом ритме первого вздоха, разрывающего невесомую тьму материнской утробы, и в ослепительной, режущей белизне нового пространства, куда мы выталкиваем себя криком. Ещё не различая лиц, не понимая звуков, младенец уже существует внутри великого напряжения, внутри диалога, который старше самой жизни. Он пришёл из чёрного в белое, и вся его последующая судьба будет лишь бесконечным колебанием маятника между этими полюсами, попыткой примирить непримиримое, найти устойчивость там, где её по определению быть не может. Белое и чёрное — это не просто краски, украшающие или уродующие поверхность вещей. Это первичные категории бытия, фундамент, на котором воздвигнут храм нашего сознания, и одновременно пропасть, в которую это сознание постоянно заглядывает, испытывая головокружение. Они — альфа и омега любого человеческого опыта, беззвучная музыка, под которую мы танцуем наш краткий танец от небытия к небытию.

Чёрное — это то, что предшествовало нам. Абсолютная, совершенная в своей полноте тишина, не потревоженная ни единой вибрацией. Это цвет непроявленного, цвет бездны, в которой дремлют все потенциалы, все возможные вселенные, все неродившиеся «я». Чёрное не агрессивно, как привыкли мы думать, наделяя его атрибутами зла. Его первичная природа — это покой. Глубочайший, не нуждающийся ни в чём покой неорганической материи, покой космической пыли, которая миллиарды лет странствует во мраке, не зная ни боли, ни радости, ни стремления. В чёрном цвете растворено наше прошлое до начала времён, и именно поэтому оно манит нас с непостижимой, гипнотической силой. Возвращение в чёрное — это не всегда акт отчаяния, как это трактуют те, кто боится тьмы. Часто это глубочайшая, почти эротическая жажда воссоединения с истоком, тоска по утраченному раю неорганического единства, где не было разделения на «я» и «мир», где не существовало мучительной двойственности. Сон — это каждодневное причастие чёрному. Закрывая глаза, мы добровольно погружаемся в его мягкую стихию, отдаёмся его неразличающей власти, и в этом отдавании находим исцеление от ран, нанесённых белым светом дня. Мы просыпаемся обновлёнными именно потому, что на несколько часов перестали быть, позволили чёрной воде сомкнуться над нашей головой, и она, эта вода, вымыла из нас усталость формы, усталость быть отдельным существом.

Но вот приходит белое. Оно врывается как неумолимый, ликующий глашатай, возвещающий о начале. Белое — это насилие над первозданной тишиной, это звук, рассекающий пустоту. Это цвет явленности, цвет формы, выхваченной из аморфного мрака резцом света. Если чёрное — это безграничный океан возможностей, то белое — это скульптура, уже отлитая в бронзе, это конкретность, граница, определение. И в этом его величие и его трагедия. Белый свет знания безжалостен. Он не оставляет места для иллюзий, для туманных грёз, для всего того зыбкого и неопределённого, что так сладко лелеет душа в своих ночных странствиях. Он требует ясности, требует ответа: «Да» или «Нет». Он разделяет мир на видимое и невидимое, на правильное и неправильное, на моё и чужое. Рождение сознания — это, по сути, и есть акт вторжения белого в чёрное. Первый проблеск «я» посреди безликого океана бессознательного — это ослепительная белая точка, которая стремительно расширяется, структурируя хаос, называя предметы, выстраивая причинно-следственные связи. Мы становимся людьми лишь в тот момент, когда этот внутренний свет загорается, когда мы выделяем себя из мрака природы и говорим миру: «Я есть». И это «Я есть» всегда написано белым по чёрному.

Вся наша жизнь пронизана этим фундаментальным дуализмом, который мы наивно пытаемся свести к упрощённым моральным схемам. Мы говорим: чёрное — это зло, а белое — добро. Но разве не из чёрной, плодородной земли прорастает белая лилия? Разве не в чёрном, непроглядном космосе рождаются белые, сияющие звёзды, эти гигантские горнила жизни? И разве не чёрная тень подтверждает существование белого света, придавая предметам объём и глубину? Белое и чёрное не находятся в состоянии войны, как полагают пророки упрощённого мира. Они пребывают в вечном, неразрывном танце, в объятии, из которого и соткана сама ткань реальности. Белый день утомляет своей избыточностью. Переизбыток белого — это болезнь. Представьте себе бесконечную снежную равнину под белым, без единого облачка, небом. Это образ безумия, абсолютной дезориентации, белой горячки, где исчезают все смыслы, где глаз, не находя ни единой тёмной точки, ни единой зацепки, перестаёт видеть и погружается в слепоту, которая страшнее любой тьмы. Белое без чёрного — это безмолвный крик чистого разума, оторвавшегося от своих животных, тёмных корней, это диктатура абстракции, под которой не остаётся живой, пульсирующей кровью плоти. Абсолютное белое так же смертоносно, как и абсолютное чёрное. Истина, лишённая тени тайны, перестаёт быть истиной, превращаясь в мёртвую догму. Свет, не отбрасывающий тени, — это не свет, а испепеляющая радиация.

Столь же губительно и чёрное без единой белой искры. Погружение в чёрное без надежды на восход, без воспоминания о свете — это путь в ничто, в наркотическое забытьё, в ту бездну депрессии, где человек превращается в камень, не желающий уже ничего, даже собственного пробуждения. Чёрное, лишённое белого семени смысла, — это могила, в которой похоронены не только тело, но и сама возможность души. Потому что душа — она не чёрная и не белая. Она — та невероятная, драгоценная игра, которая возникает на их границе. Она — та серая зона, которую так боятся моралисты и так ценят мудрецы. Мудрость всегда серого цвета, цвета пепла, в который превращается сгоревшая страсть, цвета утреннего тумана, в котором ещё не проявились очертания дня, цвета старого серебра, хранящего память и о блеске, и о патине времени. Душа — это не поле битвы между ангелом и демоном, а лаборатория, где белое и чёрное смешиваются в бесконечных пропорциях, порождая всё многообразие наших чувств, мыслей и поступков. Здесь, в этом сердце парадокса, мы и должны искать разгадку самих себя.

Возьмём самый интимный, самый сокровенный опыт человека — память. Разве она не соткана из этой двойственности? Есть память чёрная, глубинная, подобная илистому дну океана, где покоятся остовы затонувших кораблей, забытые травмы, первичные страхи, родовые архетипы. Эта память не имеет слов, она проявляется в снах, в безотчётных порывах, в странной меланхолии, охватывающей нас без видимой причины. Это память тела, память воды, память нашего дочеловеческого прошлого. Но есть и память белая, та, что мы тщетно пытаемся удержать усилием воли, — череда ослепительных вспышек-воспоминаний, выстроенных в линейной последовательности. Это даты, лица, выученные стихи, травматичные эпизоды, которые мы прокручиваем в голове, словно заезженную пластинку, надеясь белым светом анализа выжечь их болезненную суть. Но парадокс в том, что самая яркая, белая память — не самая верная. Она искажена светом настоящего, она подретуширована нашим эго. Истина часто прячется в чёрной глубине, в забытье, и лишь когда белый луч сознания научается нырять в эту тьму, не рассеивая её, а мягко проникая в неё, как свет луны проникает в воду, — только тогда мы можем коснуться подлинного знания о себе. Психоанализ, в своём идеальном смысле, и есть искусство такого лунного, смягчённого света, который не вытесняет тьму, а вступает с ней в диалог.

То же самое и с любовью. Мы привыкли поэтизировать её как нечто белое, сияющее, как сошествие благодати. Но истинная, глубокая любовь, та, что связывает людей на десятилетия, немыслима без принятия чёрного начала в другом человеке. Влюблённость — это вспышка магния, чистое, слепящее белое, в котором мы не видим ничего, кроме спроецированного нами же идеала. Но любовь — это когда белое пламя остывает, и ты начинаешь различать в любимом человеке его собственную, непроницаемую тьму. Его тайные страхи, его иррациональные желания, его личную, уникальную бездну, куда нет доступа никому, даже ему самому. И если ты не отшатываешься в ужасе, если ты способен полюбить не только его свет, но и его сумрак, его уязвимость, его хаос, его чёрную, сырую землю, из которой растут его таланты и его странности, — только тогда и рождается таинство «мы». Это «мы» — не просто сумма двух белых «я», а сложное, объёмное пространство, где чёрные бездны двух душ перекликаются, создавая общее, скрытое от посторонних глаз, гравитационное поле. Любовь — это когда ты становишься добровольным хранителем чужой тьмы, а он — твоей. Мы доверяем друг другу то, что никогда не выставляется на яркий свет социального театра.

Социальный театр, кстати, — это торжество белого. Вся человеческая культура — это грандиозная, тысячелетняя попытка отвоевать у чёрного хаоса пространство порядка, осветить мир, сделать его прозрачным, понятным, управляемым. Мы строим города из белого камня, мы заливаем улицы электрическим светом, изгоняющим тени, мы создаём законы, конституции, моральные кодексы — всё это ослепительно белые конструкции, призванные защитить нас от ужаса перед чёрной бездной. Но эта защита оборачивается новой тюрьмой. Белый цвет цивилизации, доведённый до абсолюта, порождает тоталитаризм. Тоталитаризм — это идеологическое белое пятно, стремящееся пожрать всё цветовое многообразие мира, выжечь любое инакомыслие, любую тень сомнения. Это мир, в котором всё должно быть «белым и пушистым», понятным и однозначным, мир, в котором нет места ночи, тайне, индивидуальному бессознательному. В этом мире люди превращаются в бледные копии некоего мифического «светлого будущего», лишённые своих тёмных, глубинных корней. Но природа не терпит пустоты. Подавленное чёрное не исчезает, оно уходит в подполье и возвращается в самых уродливых, извращённых формах — в виде массовых психозов, жестокости, поиска козлов отпущения, на которых можно спроецировать собственную, непризнанную тьму. Мы видим, как в обществах, одержимых чистотой — будь то расовой, идеологической или моральной, — расцветает самый чёрный ужас. Это вечный закон: чем ярче свет, тем гуще тень.