Сергей Патрушев – Парень с Урала (страница 2)

Иван почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он продолжал пятиться, сжимая рукоять чекушки так, что пальцы заболели. Еще несколько метров – и он окажется у поворота тропы. Медведь, казалось, раздумывал. Голод боролся в нем с врожденной осторожностью. И, к ужасу Ивана, голод начал побеждать. Зверь опустил голову и, издав низкое, булькающее урчание, двинулся к нему. Уже не шагом, а быстрой, развалистой рысью.

Бежать было бесполезно. Иван знал это. Он уперся ногами в снег, широко расставил их, приняв устойчивую позу. В голове пронеслись обрывки мыслей: о деде, о теплой печке дома, о недописанном сочинении… И вдруг – абсолютная, ледяная пустота. Страх исчез. Осталось только действие. Он громко, гортанно, как учил дед в критических ситуациях, крикнул:

– Пошёл вон! Слышишь? Вон!

И швырнул под ноги приближающемуся зверю свой рюкзак с подшипниками. Тот глухо ударился о снег. Медведь, не ожидая такого резкого движения и звука, замер на мгновение, в недоумении тыча носом в незнакомый предмет. Этого мгновения хватило.

Справа, со стороны леса, грянул выстрел. Затем второй. Негромкие, хлопающие – это была мелкокалиберная винтовка, «мелкашка». Пули не убьют медведя, но напугают и, возможно, ранят. Зверь взревел, больше от неожиданности и обиды, чем от боли, развернулся и, ломая кусты, бросился прочь, в глубь леса, оставляя за собой взметенную снежную пыль.

Из-за стволов вышел дед Семеныч. В руках он держал старую, видавшую виды винтовку. Лицо его было серо, как пепел, но руки не дрожали.

– Цел? – только и спросил он хрипло.

– Цел, – выдохнул Иван, и вдруг его всего затрясло, так что застучали зубы.

Дед быстро подошел, схватил его за плечи, потряс сильно, будто проверяя на прочность, и вдруг прижал к своей колючей телогрейке, пахнущей дымом и потом.

– Молодец, – прошептал он ему в макушку. – Не побежал. Это главное. Побежишь – конец. Молодец, Ваня.

Они стояли так посреди потемневшей вырубки, а над ними вспыхивали первые, невероятно яркие уральские звезды. Холод снова обступил их, но теперь он был не страшен. Потому что они были вместе. Потому что Иван прошел свою первую, настоящую проверку. Не школьную контрольную, а ту, что назначает сама жизнь в этих суровых краях. И выстоял. Он почувствовал это каждой клеткой своего тела. Он не просто парень с Урала. Он – часть этого камня, этого леса, этого неба. И этот урок был важнее всех остальных.

– Пойдем, – сказал дед, отпуская его. – Бабка ужин ждет. И подшипники ты, я смотрю, все же добыл. – Он кивнул на смятый рюкзак.

Иван поднял его, отряхнул снег. Рука уже не дрожала.

– Добыл, дед. Не пропадать же добру.

– То-то же, – хмыкнул старик, и они пошли по тропе к дому, к теплу, к свету в окошке, который уже виднелся вдалеке, желтой и неугасимой точкой в наступившей ночи. А за спиной у них, в черной чаще, воцарилась та самая, великая и беспристрастная уральская тишина.

Глава вторая

Испытание на Гремячем перевале оставило в Иване глубокий, невидимый шрам, как морозный узор на стекле. Не страх, а скорее понимание хрупкости той грани, что отделяет привычный, упорядоченный мир людей от древнего и безжалостного мира природы. Эта мысль не отпускала его даже дома, в тепле и уюте, под мерный перезвон бабушкиных спиц, вязавшей у печки очередной шерстяной носок.

Дед в тот вечер подробностей не выспрашивал. Он лишь поставил на стол глиняную кружку с чем-то горьким и пахучим – не спирт, а какая-то настойка на кореньях, «для сугреву души», как он выразился. Иван отпил глоток, и по телу разлилось жгучее тепло, отгоняя остатки нервной дрожи.

– Медведь был старый, – сказал дед, разглядывая огонь в печи. – Клык сломан, судя по следу. Такой зверь от сородичей отбивается, в берлогу поздно ложится, а то и вовсе не ложится. Голод и злоба его гложут. Самый опасный.

– Как ты узнал? – спросил Иван. – Что я там… что он там.

– Чуялось, – просто ответил дед. – Да и Гаврилыч, болтун, мне по рации намаял про следы. Не мог я тебя одного пустить. А крик твой я услышал за версту. Голос верный, твердый. Не звериный вопль, а человеческий окрик. Это важно.

Они помолчали. Бабушка Аксинья, не проронив ни слова, подлила Ивану в тарелку густых, наваристых щей. Ее молчание было красноречивее любых расспросов – в нем читались и страх, и облегчение, и гордость.

На следующее утро Иван проснулся с необычным чувством. Мир за окном был прежним: то же свинцовое небо, те же заиндевелые ели, тот же мороз, рисующий на стекле фантастические леса. Но внутри что-то изменилось. Как будто он сдал важный экзамен и получил право на что-то большее. На доверие. Не только деда, но и самой этой земли.

Дед разбудил его раньше обычного.

– Вставай. Сегодня не в школу.

Иван удивленно протер глаза. Дед стоял посередине комнаты, одетый в свой лучший, хоть и потертый, ватник, подпоясанный ремнем с массивной пряжкой.

– Собирайся. Поедем в город.

Город. Нижний Тагил. Для Ивана это было почти мифическое место, шумное и далекое, как Москва. Он бывал там считанные разы – по серьезным надобностям: купить хороший инструмент, съездить в больницу, когда у бабушки прихватило сердце. Поездка всегда была событием.

Они выехали на дедовом «бобике» – ушатанном, но верном ВАЗ-2106, который заводился с полтычка даже в лютый холод. Дорога, сначала грунтовая, ухабистая, потом асфальтовая, но не лучше, вилась меж белых полей и темных островков леса. Дед молчал, сосредоточенно вращая баранку, объезжая колдобины. Иван смотрел в окно. Знакомые до боли пейзажи сменялись другими, столь же суровыми, но чужими. Появились поселки побольше, с заброшенными фабричными корпусами, ржавеющими элеваторами. Потом показались первые многоэтажки, как серые скалы, дымящие трубы заводов, нависшие над всем этим стальным горизонтом.

Воздух в городе был другим – густым, с привкусом гари, металла и чего-то химического. Звуки обрушились лавиной: гул машин, грохот трамваев, отдаленная сирена, обрывки музыки из кафешек, гомон людских голосов. Иван почувствовал себя чужим. Его уши, привыкшие к тишине или к чистым звукам леса – скрипу снега, шелесту ветра, стуку дятла, – отказывались сортировать этот какофонию. Он инстинктивно втянул голову в плечи.

Машина нырнула в лабиринт двориков старого района, остановилась у пятиэтажки цвета грязного охры. Дед выключил двигатель и долго сидел, глядя на подъезд с облупленной дверью.

– Здесь, – наконец сказал он. – Поднимайся на третий этаж, квартира сорок шесть. Спросишь Марью Степановну. Скажешь, от Семена. Отдашь ей это. – Он протянул Ивану холщовый мешочек, туго перевязанный. Внутри что-то звенело. – И возьмешь у нее коробку. Она тебе отдаст. Жди у подъезда. Я в гараж отъеду, тут места нет.

Вопросы бурились в голове у Ивана, но дедово лицо было замкнутым и непроницаемым. Он просто кивнул, взял мешочек и вышел.

Лестничная клетка пахла кошачьим кормом, сыростью и старыми обоями. Он нашел квартиру сорок шесть и позвонил. Дверь открыла немолодая женщина в очках с толстыми линзами, в простом домашнем платье. У нее было усталое, бледное лицо, но глаза – живые и очень внимательные.

– Я от Семена, – сказал Иван, чувствуя неловкость. – Дед мой.

Лицо женщины смягчилось, в нем мелькнуло что-то теплое, почти родственное.

– Входи, Ваня. Я тебя ждала.

В небольшой, но уютной квартире, заставленной книгами и горшками с геранью, пахло чаем и пирогами. Марья Степановна, не расспрашивая ни о чем, посадила его за стол, налила чаю в граненый стакан.

– Семен писал, что ты парень надежный. Что с медведем справился. – Она внимательно посмотрела на него поверх очков. – Это важнее любой похвальной грамоты.

Иван покраснел. Ему было странно, что здесь, в этом чужом городе, кто-то знает о вчерашнем событии.

– Как… дед вам написал?

– Рация, – улыбнулась женщина. – У нас, стариков, своя сеть. От Сосновой Гривы до самого Тагила. Не телефоном единым. – Она взяла принесенный им мешочек, развязала, высыпала на стол несколько старинных, потемневших от времени серебряных монет и пару небольших, тщательно завернутых в ткань самородков золота. Не богатых, но настоящих. – Семен всегда рассчитывается. Не деньгами, а тем, что имеет ценность. Я ему – знаниями, он мне – вот этим. По-честному.

Она ушла в другую комнату и вернулась с картонной коробкой, оклеенной потертыми обоями.

– Это для тебя. Открывай здесь не нужно. Дома. С дедом. Смотри, не потеряй по дороге.

Коробка была не тяжелой, но Иван почувствовал ее вес – не физический, а какой-то иной. Он пил чай, ел пирог с капустой, слушая неторопливые рассказы Марьи Степановны о том, как она когда-то работала учительницей в Сосновой Гриве, учила самого его отца, а потом, после аварии на шахте, помогала деду с бабкой оформлять бумаги. Она была звеном, связующим его прошлое, о котором он знал так мало, с настоящим.

Когда он вышел на улицу, дед уже ждал его у машины. Они молча поехали обратно. Только когда последние городские дома остались позади и их снова окружила белая пустыня полей, дед заговорил.

– Марья Степановна – человек. Настоящий. Таких мало. Она хранительница. Не только книг. Памяти. – Он помолчал. – В той коробке, Ваня, не вещи. Ответы.

Дома, растопив печь и отогревшись, они вскрыли коробку. Бабушка села рядом, сложив руки на коленях. Внутри, переложенные пожелтевшими газетами, лежали папки, тетради в коленкоровых переплетах, несколько фотографий в картонных рамках. Иван с замиранием сердца взял первую фотографию. Молодой, улыбающийся мужчина в шахтерской каске, обнявший хрупкую женщину с светлыми волосами. Отец. Мать. Такие, какими он их почти не помнил. На обороте дрожащим почерком было выведено: «Сережа и Таня. Свадьба. 1988 год».