Сергей Патрушев – Парень с Урала (страница 3)

Дед тяжело вздохнул и стал выкладывать на стол другие вещи. Школьный дневник отца, испещренный замечаниями и смешными рисунками на полях. Грамоты за спортивные достижения. Плотная папка с чертежами и расчетами – дипломная работа отца, горного технолога. А потом – толстая тетрадь в синей обложке. Дневник.

– Я не читал, – тихо сказал дед, отодвигая тетрадь к Ивану. – Это твое. Твое право и твоя обязанность. Чтобы знать, от каких корней ты растешь.

Иван с благоговением открыл первую страницу. Бойкий, уверенный почерк. «5 сентября 1985 года. Сегодня первый день в институте. Все кажется огромным и чужим. Но я выдержу. Я должен. Для себя. Для отца. Для Тани…» Он отрывался от строк с трудом. Голос отца, молодой, полный надежд и сомнений, звучал с этих пожелтевших страниц громче любого живого слова. Здесь был не просто незнакомый ему родитель, а человек. Со своими мечтами, страхами, радостями.

Он читал до глубокой ночи, пока свеча не начала коптить стекло керосиновой лампы. Читал о студенческой дружбе, о первой встрече с матерью на танцах в клубе «Горняк», о сложных экзаменах, о поездке на карпатские курорты по профсоюзной путевке. Мир, описанный в дневнике, был другим – более просторным, полным иных возможностей. Но сквозь строки проступала и тоска по дому, по тайге, по «крепкой дедовой руке на плече».

Иван дошел до последних записей. Они стали короче, отрывистее. Работа на шахте, усталость, радость от рождения сына – его самого. «25 ноября. Ваня сегодня впервые сам перевернулся со спины на живот. Таня плакала от счастья. Кажется, ради этого одного момента стоит жить…»

Последняя запись была датирована за три дня до аварии. «Что-то гнетет. Не по себе. Старая выработка, где мы сейчас работаем, поет нехорошо. Скрипит, стонет по-ночному. Говорил мастеру – отмахнулся. «План, Серега, план». Завтра поговорю с отцом. Он знает в породах толк…»

Дальше – пустые страницы.

Иван закрыл тетрадь. В избе стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием углей в печи. Глаза его горели, в горле стоял ком. Но это были не слезы горя. А чего-то большего. Как будто он нашел недостающий кусок пазла в собственной душе. Он теперь знал не просто факт: «отец погиб на шахте». Он понимал, кем тот был. Мечтал, любил, боялся, радовался. И погиб, возможно, из-за чужого равнодушия и погони за «планом».

Дед смотрел на него из темноты, его лицо было скрыто тенью.

– Теперь ты знаешь, – сказал он глухо. – Не просто знаешь. Ты помнишь. Память – она не про прошлое. Она про будущее. Чтобы не наступать на те же грабли. Чтобы понимать, зачем ты сам живешь.

Иван кивнул. Он не мог выговорить ни слова. В его руках лежала не просто стопка бумаг. Лежала ответственность. Перед этим молодым парнем с фотографии, перед его несбывшимися мечтами, перед самой этой землей, которая и породила его отца, и забрала его назад.

Он вышел на крыльцо. Ночь была морозной и ясной. Млечный Путь раскинулся по небу ослепительной, искрящейся рекой. Где-то далеко, в темноте, засветились зеленоватые огни – это «Прогресс» не спал. А здесь, в Сосновой Гриве, было тихо и пронзительно ясно.

Он был больше не просто внуком Семена, не просто парнем, который чудом ушел от медведя. Он стал наследником. Наследником памяти, наследником этой суровой красоты, наследником тихой, непоказной силы, что копилась в этих краях поколениями. И он чувствовал, как эта сила, медленная и неотвратимая, как движение ледников, наполняет и его самого.

Впереди была школа, выпускной, неизвестность. Но теперь у него за спиной был не просто дом. Была история. Были корни, уходящие глубоко, в самую толщу уральской земли. И с этим знанием можно было идти куда угодно. Даже в самое пекло. Даже в самую тьму. Потому что внутри теперь горел свой, неугасимый свет. Свет памяти.

Глава третья

Весна на Урале – не песня, а долгий, тягучий спор. Зима не сдается, цепляясь за землю коркой слежавшегося, почерневшего снега, за ночные заморозки, за колючие поземки в марте. Но солнце, еще робкое, уже набирает силу. Воздух перестает звенить от мороза и теперь пахнет сыростью, талой водой и прелой хвоей – острым, пробуждающим запахом.

Для Ивана весна началась не с капели, а с тяжелого, гулкого гула. Это рушился лед на реке Чусовой. Грохот, похожий на отдаленные взрывы или на тяжелые удары гигантского сердца земли, доносился со стороны долины, наполняя все вокруг первобытной мощью. Это был голос самой стихии, и он действовал на душу завораживающе.

Но личное, внутреннее пробуждение пришло к нему позже, в один из тех мартовских дней, когда снег на крышах начинал оседать, а сосульки, как стеклянные кинжалы, росли на глазах. В школу приехала комиссия из областного центра. Не обычная проверка, а с представителями какого-то технического вуза из Екатеринбурга. Цель – найти «перспективных абитуриентов с техническим складом ума», как объявили на торжественной линейке.

Ивана это не волновало. Планов ехать в Екатеринбург у него не было. Мысли его крутились вокруг других, более земных дел: нужно было помочь деду перебрать снегоход перед тем, как убирать его до следующей зимы, починить покосившийся забор, наловить в прорубях налимов – они перед нерестом особенно жирные. Учеба была важна, но как-то сама собой, без надрыва и честолюбивых мечтаний.

Его вызвали в кабинет физики. За столом, кроме Марьи Петровны, сидели двое незнакомцев: мужчина лет сорока с умными, усталыми глазами за очками и молодая женщина с внимательным, оценивающим взглядом.

– Иванов Иван, – произнес мужчина, глядя на бумаги. – По физике и математике твердая четверка, изредка пятерки. Черчение – стабильно отлично. Вот это что? – Он показал на лист, лежащий поверх папки.

Иван узнал свой эскиз. Не заданный на уроке, а набросанный на полях тетради от скуки во время лекции по литературе. Он изобразил в разрезе проект компактной гидроэлектростанции для малой реки, вроде их Гремячего ручья. Не фантастическую, а вполне реализуемую, с учетом сезонных колебаний уровня воды. Он даже рассчитал приблизительную мощность и набросал вариант турбины из подручных материалов – старых автомобильных деталей.

– Это… так, мысли вслух, – смущенно пробормотал Иван.

– Мысли? – переспросила женщина. Ее звали, как выяснилось, Анна Витальевна. – Это почти готовый предварительный расчет. Пусть и упрощенный. Где ты этому научился?

Иван пожал плечами.

– Дед показал, как вода мельницу крутит. Потом в библиотеке у Марьи Степановны книги старые по гидравлике смотрел. И просто… думалось.

Мужчина, представившийся профессором Кожевниковым, обменялся с Анной Витальевной многозначительным взглядом.

– «И просто думалось», – повторил он. – Знаешь, большинство твоих сверстников «думается» о других вещах. А ты о верньере, о КПД, о кинематических схемах. Почему?

Вопрос застал Ивана врасплох. Он никогда не задавался этим.

– Не знаю. Нравится, когда все сходится. Когда видишь, как из идеи, из чертежа, может получиться реальная вещь. Которая работает. Которая приносит пользу. Вот у нас в поселке свет часто глохнет. Дизель-генератор шумный, дорогой. А река-то течет всегда. Почему бы ее силу не использовать?

Он говорил все более уверенно, забыв о смущении. Говорил о том, что видел каждый день: о ветре, что гуляет по хребтам, о солнце, которого летом в избытке, о бросовом тепле от котельной, которое можно было бы пустить на обогрев теплиц. Это не были заученные формулы из учебника. Это была живая, выстраданная мысль, рожденная из самой жизни в этом суровом краю, где каждый ресурс на счету.

Профессор слушал, не перебивая. Потом откинулся на стул.

– У нас в университете есть программа, называется «Инженерный резерв». Для ребят из глубинки, показывающих нестандартный подход. Летняя школа, потом при успехе – целевое место. Тебе интересно?

Мир вокруг как будто качнулся. Екатеринбург. Университет. Инженер. Эти слова казались такими же далекими и нереальными, как полет на Луну.

– Я… мне нужно посоветоваться с дедом, – выдавил Иван.

Дед выслушал его вечером, не отрываясь от починки снегохода. Руки его, покрытые старой смазкой, продолжали ловко орудовать ключом.

– Университет, – протянул он, не глядя на внука. – Дело хорошее. Ум в порядок приводят. А главное – людей других увидишь, мир другой.

– Ты… отпустишь? – осторожно спросил Иван.

Дед наконец поднял на него глаза. В них, этих стальных, стариковских глазах, Иван прочел целую бурю: и гордость, и боль, и страх.

– Не отпущу. Отправлю. Есть разница. Птицу из гнезда не отпускают – она тогда падает. Ее выталкивают, чтобы летела. – Он вытер руки ветошью. – Твой отец тоже хотел учиться. Уехал. Вернулся инженером. Но вернулся-то он сюда, на Урал. Потому что звало. Тянет наша земля тех, кто ей кровно принадлежит. Тебя тоже потянет. Вопрос – зачем ты туда поедешь? За корочкой? За городской жизнью?

– Чтобы научиться, – твердо сказал Иван. – Чтобы потом здесь, может быть… чтобы свет не глох. Чтобы не на дизеле все держалось. Чтобы…

Он не нашел слов, чтобы объяснить тот зуд в кончиках пальцев, то желание не просто жить на этой земле, а улучшить ее, понять, приручить стихии, которые тут царят.

– Чтобы дело было, – кивнул дед. – Правильно. Тогда езжай. Посмотри. Попробуй. А там… а там видно будет. Сердце подскажет.