Сергей Патрушев – Парень с Урала (страница 1)
Сергей Патрушев
Парень с Урала
Глава первая
Утро начиналось не с рассвета, а со стука топора по мерзлому полену. Звук этот – твердый, отрывистый, эхом уходящий в предрассветную мглу – был первым словом нового дня в поселке Сосновая Грива. Иван, уже по привычке, сосчитал удары: семь. Дед Семеныч всегда рубил ровно семь поленьев для утренней растопки, не больше, не меньше. «На первый день недели, – говорил он, – чтобы все ладно складывалось». Иван повернулся на скрипучей железной койке, укрытый тяжелым, пахнущим тайгой и дымом стеганым одеялом, и смотрел в темноту, где угадывалось квадратное окошко. За ним, за этим стеклом, промерзшим по краям причудливыми ледяными папоротниками, лежал его мир. Необъятный, суровый, вечно заснеженный Урал.
Он не сразу понял, что проснулся от тишины. Топор замолк. Значит, дрова уже лежат аккуратным срубом у порога, и дед, отдышавшись, стоит, опершись на топорище, и смотрит туда, где за зубчатой чертой елей и пихт должно взойти солнце. Иван встал. Холодный воздух обжег легкие, заставил вздрогнуть. Он натянул на себя поношенный, но добротный свитер, штаны, стоптанные валенки. В сенях пахло снегом, хвоей и чем-то вечным – кореньями, кожей, холодным деревом.
Дед стоял на крыльце, как и предполагал Иван. Невысокий, кряжистый, в старой телогрейке нараспашку, несмотря на мороз. Его лицо, изрезанное морщинами глубоко и основательно, как русла древних рек, было обращено на восток. Он не обернулся, но почуял внука.
– Чуешь? – хрипло спросил дед, и пар от его дыхания заклубился сизой дымкой.
– Что, дед?
– Тишину. Настоящую. Мороз под сорок припал. Воздух звенит.
Иван прислушался. И правда, тишина была не пустой, а плотной, звенящей, как натянутая струна. Ни ветерка. Ни шелеста. Только собственное сердцебиение в ушах и этот высокий, почти не слышный звон в самом воздухе – песня лютого холода. Поселок, укрытый толстым снежным одеялом, спал. Дым из труб поднимался столбами прямо в безветренное небо, бледно-лиловое на востоке.
– Сегодня в школу? – спросил дед, наконец поворачиваясь. Его глаза, цвета старого олова, смотрели внимательно и прямо.
– Да. Последняя неделя перед каникулами. Контрольная по математике.
– Математика… – дед усмехнулся, обнажив крепкие желтоватые зубы. – Это хорошо. Цифры не врут. Они как карта тайги: если знаешь, где какая сопка да изгиб реки, не заблудишься. С жизнью так же. Сбился с пути – вернись к цифрам, к фактам. Они точку стояния укажут.
Они вошли в дом, в тепло, пахнущее свежеиспеченным хлебом и тлеющими в печи сосновыми лучинами. Бабушка Аксинья, молчаливая и быстрая, как птичка, уже хлопотала у печи. На столе стоял глиняный кувшин с парным молоком и тарелка с дымящимися лепешками. Завтрак прошел в тишине, нарушаемой только скрипом половицы под ногами Аксиньи да треском поленьев. Но тишина эта была не неловкой, а привычной, насыщенной невысказанными мыслями и давним взаимопониманием.
Провожая Ивана, дед положил тяжелую руку ему на плечо.
– После школы зайди к Гаврилычу, возьми подшипники, что я заказывал. Да смотри, не болтайся. Стемнеет быстро, а холод зверюга – не дремлет.
– Я не маленький, дед.
– Маленький не маленький, а тайга всех возрастов одинакова. Она, брат, как зеркало: что ей покажешь, то и получишь. Покажешь слабину – задавит. Покажешь уважение – может, и дорогу выведет.
Иван кивнул, застегнул тулупчик, подаренный дедом на шестнадцатилетие, и вышел. Солнце, огромное и багровое, только-только выползло из-за хребта, окрасив снега в кроваво-розовые и сиреневые тона. Тени от домов были длинными и синими, как пролитая тушь. Снег под ногами скрипел жалобно и громко, нарушая царящую тишину. Поселок просыпался: хлопали двери, где-то завелся мотоцикл, срываясь на визгливый кашель, кричали дети, собирающиеся в школу.
Школа была в двух километрах, в более новом, «центральном» поселке с нелепым названием «Прогресс». Иван шел знакомой тропой, проложенной по снежной целине между высоких сугробов. Справа и слева стеной стояла тайга. Темная, молчаливая, неодолимая. Здесь, на тропе, он был в безопасности. Но стоило шагнуть в сторону, под сень вековых кедров и елей – и попадал в другой мир, живущий по своим, древним и безжалостным законам. Он любил эту тропу. Здесь он думалось. О школе. О будущем. О том, что ждет его за хребтом, за пределами этого уютного, но тесного мирка.
Отец Ивана погиб на шахте, когда тому было пять. Мать, не вынеся горя и тяжести жизни в поселке, уехала в город, в Нижний Тагил, оставив сына на попечение стариков. Сначала присылала письма и мелкие деньги, потом и то, и другое стало приходить все реже, а три года назад прекратилось совсем. Иван не обижался. Он помнил ее руки, теплые и мягкие, и грустные глаза. И понимал, что здесь, в Сосновой Гриве, она угасала, как цветок без солнца. Дед с бабкой стали ему и отцом, и матерью, и мудрыми наставниками. Они научили его главному: слышать лес, чувствовать металл, уважать труд и не бояться тишины внутри себя.
В школе он был своим, но немного отдельно. Не из-за скромности или бедности – здесь все жили примерно одинаково. А из-за этой внутренней тишины, этой не по годам основательности, перенятой у деда. Он не лез в драки, но и спуску никому не давал. Учился ровно, но без блеска, кроме физики и черчения, где его руки, привыкшие к инструменту, творили чудеса точности. Его уважали, но побаивались немного. Чуяли в нем какую-то глубинную силу, опору, как у старой лиственницы на скале.
Контрольную он написал одним из первых, четко и аккуратно выведя решение задач в тетради. Учительница, Марья Петровна, посмотрела на его работу и кивнула с одобрением. После уроков, когда все с шумом ринулись по домам, Иван задержался в пустеющем классе, глядя в окно. «Прогресс» с его пятиэтажными блочными домами, гремящей котельной и покосившимся памятником Ленину казался ему чужеродным, нелепым наростом на теле тайги. Его дом был там, в Сосновой Гриве, где каждое бревно дома помнило руки строителя, а за каждым плетнем начиналась бесконечная вселенная леса.
Мастерская Гаврилыча помещалась в старом гараже на окраине «Прогресса». Внутри пахло машинным маслом, металлической стружкой и сигаретным дымом. Сам Гаврилыч, бородатый великан с руками, испачканными в солидоле, молча протянул Ивану сверток, туго перевязанный бечевкой.
– Держи. Семенычу передавай, что сталь хорошая, шведская. И что он мне еще за ту прошлогоднюю лебедку должен.
– Передам, – кивнул Иван, пряча сверток в рюкзак.
– Куда путь держишь? Небось, домой? – Гаврилыч закурил, прищурившись. – Слухай, пацан. Слышал, по Гремячему ручью следы видели. Крупные. Медведь, али кто. Шатун, не иначе. Ты как раз через перевал идешь. Озирайся.
Путь домой лежал через перевал Гремячий, названный так по ручью, который весной несся с такой яростью, что грохот стоял на всю округу. Сейчас ручей спал под двухметровой толщей снега и льда. Тропа вилась по склону, местами сужаясь до узкой карнизы над глубоким логом. Солнце уже садилось, окрашивая снега в холодные синие и фиолетовые тона. Тихо стало как-то по-особенному, зловеще. Даже скрип снега под валенками казался слишком громким.
Иван шестнадцать лет жил в этих местах и с молоком матери впитал страх и уважение к тайге. Он не был суеверен, как старики, но верил чутью. А сейчас чутье тревожно щемило под ложечкой. Он остановился, снял рукавицу и нагнулся, рассматривая снег у края тропы. След. Свежий, глубокий, с отпечатками мощных когтей. Не собачий, не лосиный. Медвежий. И очень крупный. И шел он не поперек тропы, а вдоль нее, в ту же сторону, что и Иван.
Сердце его застучало чаще. Шатун. Медведь, не залегший в спячку, – самое опасное, что могло быть в зимнем лесу. Голодный, злой, непредсказуемый. Иван выпрямился, прислушался. Тишина. Та самая, звонкая дедова тишина, но теперь она была полна скрытой угрозы. Он знал правила: не бежать, не показывать страха, но и не искушать судьбу. Нужно было или вернуться в «Прогресс», или идти вперед, но приготовившись. Дом был ближе. Да и дед ждал.
Он снял с плеча рюкзак, достал оттуда топорик-чекушку, который всегда носил с собой. Небольшой, но острый, с рукоятью из березового капа. Затем взял в свободную руку увесистую еловую шишку. Иногда резкий звук мог отпугнуть зверя. И пошел дальше, замедлив шаг, вглядываясь в голубоватые сумерки, сгущавшиеся между деревьями.
Он увидел его, когда вышел на открытое место у старой вырубки. Медведь стоял метров за пятьдесят, прислонившись к огромному пню, и смотрел прямо на него. Темная, лохматая гора на фоне белого снега. Глаз не было видно, но Иван чувствовал на себе этот тяжелый, голодный взгляд. Он замер. В ушах застучала кровь. Все знания, все рассказы деда сплелись в единый, холодный клубок в сознании. Не двигаться. Не смотреть в глаза, но и не отводить взгляд полностью. Дать понять, что ты есть, что ты не добыча.
Он медленно, очень медленно поднял руку с шишкой и изо всех сил швырнул ее не в зверя, а в сторону, в гущу сухого кустарника. Сухой треск, похожий на выстрел, гулко прокатился по морозному воздуху. Медведь вздрогнул, недовольно повел головой. Иван, не отрывая от него взгляда (теперь он видел два тусклых, глубоко посаженных огонька), начал пятиться к опушке леса, где тропа снова уходила в чащу. Шаг. Еще шаг. Медведь фыркнул, пар из ноздрей встал густыми столбами. Он сделал шаг вперед. Огромная лапа бесшумно утонула в снегу.