Сергей Патрушев – Любовь между строк (страница 1)
Сергей Патрушев
Любовь между строк
Глава 1.
В тот день небо над деревней Стрельцово было высоким и выцветшим от жары, словно старое льняное полотно. Алина сидела на лавке возле калитки, перебирая стручки молодого гороха, и щурилась от солнца, падающего на ее голову. Ее волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались непослушными прядями и горели на свету так, будто внутри каждого локона запутался солнечный зайчик. Здесь, в деревне, красота была вещью привычной, но бесполезной – на неё если и обращали внимание, то лишь для того, чтобы сказать: «Алёнка-то у нас писаная, а возится в огороде, как все».
Она любила эту землю. Любила запах нагретой смородины, тягучее жужжание шмелей и то, как вечером опускается на поля сырая тишина. Здесь каждый камень был ей знаком, каждое дерево посажено при ней. И именно здесь, в этой тишине, чужой звук резанул слух, как фальшивая нота.
Со стороны трассы, петляющей среди полей, донесся низкий, уверенный рокот мотора. Алина подняла голову. Из-за поворота, взметнув облако золотистой пыли, вынырнул длинный черный автомобиль. Он двигался слишком быстро для их разбитой дороги, слишком плавно для этих ухабов, и смотрелся на фоне картофельных полей как космический корабль, по ошибке залетевший в восемнадцатый век.
Машина остановилась напротив соседского, давно пустующего дома с резными наличниками. Мотор затих, и наступила такая тишина, что Алина слышала, как бьется о стенки ведра упавший горох.
Дверца открылась. Из салона, щурясь от яркого света, выбрался парень. Он был высок, одет в светлые льняные брюки и тонкую рубашку с закатанными рукавами, обнажавшими загорелые предплечья. Темные очки он снял и теперь оглядывал покосившийся забор, заросли крапивы и покосившийся флигель с выражением легкого недоумения на лице, будто не мог поверить, что такая реальность вообще существует.
Алина замерла, прижимая к себе миску с горохом. Она видела таких людей только в телевизоре, который ловил три канала по старой антенне. Он был другим. Не лицом даже – лицо у него было простое, но очень четкое, с твердой линией челюсти и внимательными глазами – а тем, как он держался. Словно воздух вокруг него стоил дороже, чем вся их улица.
Парень, заметив ее взгляд, обернулся. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Для нее он был инопланетянином, вторгшимся в ее спокойный мирок. Для него она – живой портрет, сошедший с полотна русского художника-передвижника: простая одежда, рассыпавшиеся по плечам светлые волосы и глаза, цвет которых сейчас, в тени палисадника, казался темно-синим.
– Здравствуйте, – его голос был низким и спокойным. – Подскажите, здесь живет Петр Ильич Соболев?
Алина мотнула головой в сторону дома за своей спиной.
– Дак нет. Петр Ильич крайний дом живет, у фермы. А это дом его брата, царствие небесное, Василия Петровича. Вы по какому вопросу?
Парень усмехнулся чему-то своему, видимо, запутавшись в родственных связях.
– Я по вопросу наследства. Мой дед – Василий Петрович. Я – Глеб.
Он сделал шаг вперед, и Алина вдруг остро осознала, какая у нее пыльная юбка и как, должно быть, нелепо она выглядит с этой миской гороха. Она почувствовала, как под его взглядом начинает краснеть, и рассердилась на себя за эту глупую, деревенскую стеснительность.
– Наследство, значит, – протянула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Что ж, заходите во владение. Только там, поди, мыши да пыль. Стоял дом-то.
Глеб еще раз окинул взглядом фасад с осыпавшейся краской, потом перевел взгляд на неё.
– А вы здесь всегда живете? – спросил он вдруг, и в его вопросе послышался не просто интерес соседа, а что-то другое, будто он пытался разгадать загадку.
– Всегда, – просто ответила Алина.
Он кивнул, словно утвердительно самому себе, и направился к калитке пустующего дома. Алина смотрела ему вслед. Солнце било в спину, высвечивая золотые искорки в её волосах. Она проводила его взглядом до самого крыльца и только тогда перевела дыхание, сама не понимая, почему в груди так сладко и тревожно защемило.
Вечером, когда солнце утонуло за лесом, она снова выглянула на улицу. Черная машина стояла на том же месте. В окнах заброшенного дома зажегся свет – тусклый, дрожащий, похожий на свет далекой звезды, которая вдруг решила спуститься на землю и зажечься в их тихой, сонной деревне.
Глава вторая.
Прошла неделя. Черная машина по-прежнему стояла у дома с резными наличниками, и Алина, сама того не желая, каждый раз замедляла шаг, проходя мимо. Она замечала, как по утрам Глеб выходит на крыльцо с чашкой кофе – странный, городской ритуал посреди деревенской тишины – и долго смотрит куда-то в поле, за линию горизонта. О чем он думает? Что здесь забыл городской житель с дорогой машиной и холеными руками?
Ответ пришел сам собой в субботу утром, когда в их калитку постучали. Мать Алины, тетя Надя, возившаяся в палисаднике с георгинами, выпрямилась и отерла руки о фартук. На пороге стоял Глеб, немного смущенный и от того кажущийся совсем юным.
– Здравствуйте, – сказал он, глядя поверх головы тети Нади куда-то вглубь двора, где под навесом Алина как раз развешивала белье. – Извините, что без приглашения. Мне посоветовали зайти к вам.
– Кто посоветовал? – насторожилась тетя Надя, подбоченившись.
– Да баба Маня с краю, – Глеб улыбнулся, и улыбка эта сделала его лицо проще, ближе. – Сказала, что у вас лучше всех получается.
– Чего получается? – тетя Надя не спешила смягчаться.
– Пирожки с капустой. И вообще… – он запнулся, подбирая слова. – Я один там сижу, как сыч. Еды нормальной нет. Думал, может, договориться можно, чтобы я к вам на обед приходил? За плату, разумеется.
Алина замерла с мокрой простыней в руках. Сквозь белую ткань она видела его размытый силуэт и чувствовала, как сердце делает странный кульбит. Он пришел к ним. Сам.
Тетя Надя окинула Глеба оценивающим взглядом, задержалась на дорогих часах, выглядывающих из-под манжеты, и, кажется, что-то для себя решила.
– За плату, говоришь? – переспросила она, пряча усмешку в уголках губ. – А картошку копать умеешь? У нас тут, милок, деньги не главное. У нас руки нужны.
Глеб на мгновение опешил, но тут же кивнул, принимая вызов.
– Научусь.
Так и повелось. С того дня Глеб стал приходить к ним каждый день. Сначала к обеду, потом и к ужину. Алина старалась не попадаться ему на глаза лишний раз, но в маленьком деревенском доме это было невозможно. Они сталкивались в сенях, у колодца, за столом, когда он садился напротив и его колено случайно касалось ее ноги под столом. Она вспыхивала, отдергивала ногу и злилась на себя за эту дурацкую реакцию.
Глеб наблюдал за ней. За тем, как она режет хлеб – ровными, уверенными ломтями. Как поправляет выбившуюся прядь волос, и рука ее на мгновение замирает у виска. Как смеется над шутками матери – звонко, открыто, так, что хочется улыбнуться в ответ, даже если шутки были не про тебя.
Однажды вечером они сидели на лавке возле его дома. Алина принесла ему банку парного молока – тетя Надя велела отнести, мол, парню витамины нужны. Солнце уже село, небо наливалось густой синевой, и где-то далеко в поле стрекотал трактор, собирая последнее сено.
– Не скучно тебе здесь? – вдруг спросила Алина, глядя, как Глеб задумчиво крутит в пальцах травинку.
Он повернулся к ней. В темноте его глаза казались совсем черными, и в них было что-то такое, отчего у Алины перехватило дыхание.
– А тебе?
– Мне – нет, – она пожала плечами. – Я здесь родилась. Здесь всё родное.
– Вот именно, – тихо сказал Глеб. – Здесь всё настоящее. Не то, что у нас… в городе. Там всё – игра. Конкуренция, деньги, показуха. А здесь… – он обвел рукой темнеющее поле, звездное небо, ее лицо. – Здесь дышится.
Алина молчала, боясь спугнуть эту минуту. Где-то рядом застрекотал сверчок, и этот звук показался ей самым правильным в мире.
– Ты красивая, – сказал Глеб, и это прозвучало не как комплимент, которым его наверняка задаривали городские девицы, а как открытие, как констатация факта.
Алина опустила глаза, пряча улыбку. А когда подняла, между ними уже висело что-то новое, невысказанное, но такое ощутимое, что его можно было бы потрогать руками – как тот самый вечерний туман, что поднимался сейчас над рекой.
Так началось то, чему еще не было названия, но что уже пустило корни глубже, чем вековые сосны за околицей.
Глава 3.
Август в том году выдался щедрым и пряным. Яблоки налились тяжелым румянцем, георгины клонили головы до самой земли, а по утрам на траве лежала такая роса, что идти босиком можно было только до колодца – дальше ноги промокали насквозь. Алина любила это время. Любила запах падалицы, терпкий и сладкий одновременно, любила, как солнце уже не печет, а только ласково греет спину, пока она полет грядки к зиме.
Теперь она просыпалась с мыслью о Глебе. Это случилось как-то само собой, незаметно, как приходит осень – вроде бы еще лето, а глядь – уже желтый лист упал на дорожку. Она ловила себя на том, что причесывается тщательнее обычного, что достает из сундука ситцевый сарафан с ромашками, который берегла для особого случая, что подолгу стоит перед маленьким мутным зеркалом в прихожей, разглядывая себя, будто видит впервые.
Глеб приходил теперь не только к обеду. Он находил поводы. То дров попросит нарубить – тетя Надя только руками всплеснула: «Топор-то хоть в руках держал?» То воды принести, то забор подправить, то просто так – посидеть на лавке, поговорить. Разговоры их были странными, непохожими на те, что Алина вела с деревенскими парнями. Глеб расспрашивал про травы, про птиц, про то, как определить погоду по облакам, и слушал так внимательно, будто она открывала ему тайны мироздания. А она слушала его рассказы про город, про работу, про какие-то выставки и встречи, и чувствовала себя почти глупой рядом с ним, хотя он ни разу не дал ей повода так думать.