Сергей Патрушев – Любовь между строк (страница 3)

Он писал о разном. О том, как вытащил сложный проект, как партнеры наконец перестали давить, как ездил на переговоры в Питер и всё время думал, что хорошо бы ей показать этот город – мосты, разводные, белые ночи. Писал, что купил книгу про травы, чтобы понимать, о чем она рассказывала, и теперь ходит в парк и пытается отличить тысячелистник от пижмы. Писал, что скучает. Так просто и так сильно, что у Алины каждый раз перехватывало дыхание.

Она отвечала ему длинными письмами, исписывая тетрадные листы мелким, аккуратным почерком, которым её в школе учили. Писала про деревенские новости, про то, как соседский пес Тузик утопился в пруду за утками, как тетя Надя засолила капусту и поставила рекорд – тридцать банок, как рано в этом году лег снег, прямо на непромерзшую землю. Писала про вечера, долгие, темные, когда только печка гудит да ветер воет в трубе. Писала, что ждет.

Тетя Надя поглядывала на дочь с тревогой, но молчала. Только вздыхала тяжко, когда видела, как Алина достает из ящика стола заветную стопку конвертов, перевязанную бечевкой. Что тут скажешь? Сама молодая была, сама ждала. Только её жданки кончились одним письмом: «Прости, Надя, так вышло. Не суди». И всё. И осталась она с Алиной на руках да с разбитым сердцем. Потому и молчала, что боялась за дочь, боялась, что повторится её история.

Алина про материнские страхи не знала. Она жила от письма до письма. Почтальонша тетя Клава, грузная баба с неизменной сумкой через плечо, уже знала: если конверт с городским штемпелем, нести сразу Алине, не заходя в правление. И несла, улыбаясь беззубым ртом, и каждый раз приговаривала: «От суженого, поди?» Алина краснела, прятала конверт в карман фартука и убегала в дом, чтобы никто не видел её счастливых глаз.

В середине ноября пришло письмо, которое всё изменило.

Глеб писал, что разобрался с делами. Что партнеры взяли паузу, что контракты подписаны, что на ближайшие две недели он свободен как ветер. И что хочет приехать. Не в гости, не на пару дней – приехать, чтобы понять, как им быть дальше.

«Я много думал эти месяцы, Алина, – писал он. – Сидел в своем стеклянном офисе, смотрел на дождь за окном и понимал, что всё это – не моё. Точнее, моё, но только наполовину. Вторая половина осталась там, в Стрельцово, на твоей кухне, за твоими пирогами, в твоих руках. Я не знаю, что из этого выйдет. Знаю только, что без тебя – никак. Если ты не передумала, если всё еще ждешь – я приеду в субботу. Если передумала – напиши, я пойму. Только, кажется, даже не написав, я всё равно приеду. Потому что не могу иначе».

Алина читала это письмо и плакала. Сидела на краю кровати, сжимая листок в руках, и слезы капали на бумагу, расплываясь чернила. Мать заглянула в комнату, увидела это, всплеснула руками:

– Алька! Ты чего? Что стряслось-то?

Алина подняла мокрое лицо, и сквозь слезы вдруг улыбнулась. Так, что тетя Надя отшатнулась – столько света было в этой улыбке.

– Едет, мам. Он едет.

Тетя Надя постояла, помолчала, а потом подошла, села рядом, обняла дочь за плечи. И впервые за много лет не нашла слов, только гладила её по голове, как в детстве, и думала: «Лишь бы не обманул. Лишь бы не разбил».

Суббота приближалась медленно, как телега с сеном. Алина переделала все дела, вымыла полы, наварила, напекла, а время всё тянулось и тянулось, будто назло. Она мерила шагами комнату, выходила на крыльцо, вглядывалась в дорогу. Черной машины не было.

Утром в субботу пошел снег. Первый настоящий, крупными хлопьями, он падал на землю и тут же таял, превращая дорогу в черное месиво. Алина смотрела на небо и молилась всем деревенским богам, которых знала, чтобы Глеб доехал. Чтобы ничего не случилось. Чтобы это всё было правдой.

Он приехал под вечер, когда уже начало темнеть. Машина показалась на повороте, медленно, осторожно пробираясь по раскисшей дороге. Алина выскочила за калитку босиком, забыв про обувь, и побежала навстречу, прямо по снегу, по грязи, по лужам. Глеб выскочил из машины, даже не заглушив мотор, и они встретились посередине дороги – городской парень в дорогом пальто и деревенская девушка в старом платке, накинутом поверх кофты.

Она влетела в его объятия, и он подхватил её, закружил, и снег падал на них, таял на разгоряченных лицах, и весь мир исчез, остались только его руки, его губы, его шепот:

– Я вернулся. Я с тобой.

– Я знала, – ответила она, пряча лицо у него на груди. – Я всегда знала.

Тетя Надя стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела на них. И впервые за долгие годы не думала о плохом. Смотрела и улыбалась сквозь подступающие слезы.

А снег всё падал и падал, укрывая землю первым чистым белым покрывалом, стирая границы, сближая небо и землю, город и деревню, его и её.

Глава 6.

Они сидели на кухне до глубокой ночи. Тетя Надя, поглядев на них, сказала: «Пойду к Фросе, посижу, давно не виделись» – и ушла, накинув платок и прихватив банку варенья для соседки. Алина знала, что никакая Фрося мать не ждет, что это просто предлог оставить их вдвоем, и была благодарна.

Глеб сидел за столом, покрытым клеенкой в мелкий цветочек, грел ладони о кружку с чаем и смотрел на Алину так, будто не мог насмотреться. Она хлопотала у печки, доставала пироги, нарезала хлеб, и каждое её движение отзывалось в нём сладкой болью. Дома, подумал он. Я дома.

– Ты похудел, – сказала Алина, ставя перед ним тарелку с румяными пирожками. – Кормят там, в городе твоем?

– Кормят, – улыбнулся Глеб. – Только не тем.

Она села напротив, подперла щеку рукой. В свете лампы волосы её казались не золотыми, а серебряными, и глаза блестели темным блеском.

– Рассказывай, – попросила она. – Всё рассказывай. Как ты там без меня.

И он рассказывал. Про офис, где все носятся как угорелые, про встречи, на которых нужно улыбаться тем, кого ненавидишь, про вечера в пустой квартире, где единственным живым существом был фикус на подоконнике, купленный в память о её рассказах про домашние цветы. Про то, как ловил себя на том, что набирает в телефоне её номер, а звонить нельзя – у неё сеть только на пригорке, да и то не всегда. Про то, как перечитывал её письма и каждую ночь засыпал с мыслью, что она где-то там, под этим же небом, и тоже смотрит на звезды.

Алина слушала, и сердце её наполнялось до краев. Она не знала, что можно так скучать по человеку, что можно жить от письма до письма и чувствовать это – не меньше, чем прикосновения.

– А ты? – спросил Глеб, накрывая её руку своей. – Ты как?

Она пожала плечами, улыбнулась.

– Да как… Дом, хозяйство, маме помогаю. Снег нынче рано лег, думала, не успеем с картошкой, а управились. Ты же помогал сначала, помнишь?

Помнил ли он. Спина до сих пор иногда ныла к дождю.

– Я не про то, Алина. Ты как? Ждала?

Она посмотрела на него долгим взглядом, и Глеб увидел в этом взгляде всю глубину, всю тоску, всё то, что она не решалась написать в письмах.

– Ждала, – просто сказала она. – Каждый день. Каждую ночь. Когда письма долго не было, думала, что всё, не вернешься. А потом приходило – и снова жила. Как на качелях.

Глеб сжал её руку.

– Прости, что заставил ждать. Я не мог иначе.

– Я знаю, – кивнула она. – Ты же говорил. Я помню.

Они замолчали. В печке потрескивали дрова, за окном бесшумно падал снег, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых разговорах.

– Алина, – Глеб вдруг подался вперед, и лицо его стало серьезным, почти напряженным. – Я хочу тебя спросить. Только ты ответь честно, ладно?

Она насторожилась.

– Спрашивай.

– Если бы я попросил тебя… если бы я сказал, что хочу, чтобы ты поехала со мной. В город. Совсем. Что бы ты ответила?

У Алины перехватило дыхание. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в них плескался страх пополам с надеждой.

– Ты серьезно?

– Я никогда в жизни не был серьезнее, – сказал Глеб. – Я много думал эти месяцы. И понял одно: без тебя мне не жить. Это не громкие слова, Алина, это правда. Я не хочу приезжать на неделю, не хочу писем, не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты была рядом. Каждое утро. Каждый вечер. Всегда.

– Но… – она запнулась, подбирая слова. – А как же я здесь? Мама? Дом? Хозяйство? Я же ничего не умею там, в городе. Я коров доила, а не отчёты писала.

– Научу, – просто ответил Глеб. – Всему научу. Захочешь – работать пойдешь, не захочешь – дома сиди. Квартира большая, места хватит. Маме будем помогать, приезжать. Это не навсегда прощание, Алина. Это просто… жизнь вместе.

Она молчала долго. Так долго, что Глеб начал уже терять надежду. А потом она подняла на него глаза – и в них стояли слезы.

– Ты правда этого хочешь? – спросила она шепотом. – Со мной, деревенской, необразованной, с руками, как у мужика? Там же у вас другие девушки – красивые, умные, в институтах учились. Зачем я тебе?

Глеб встал, подошел к ней, опустился на колени прямо на пол, взял её руки в свои.

– Затем, что ты – это ты. Затем, что когда я с тобой – я дышу. Затем, что без тебя всё теряет смысл. Зачем мне умные девушки из институтов, если они не пахнут яблоками и снегом? Зачем мне красивые, если они не умеют так смотреть, как ты? Ты – моё чудо, Алина. Самое настоящее.

Она заплакала. Прямо при нем, не стесняясь, не пряча лица. Слезы катились по щекам, падали на его руки, и Глеб целовал их, целовал её мокрые глаза, её губы, её пальцы.