Сергей Патрушев – Лисья маска (страница 4)

Лиса поднялась со своего места, обошла стол и встала за спиной Императрицы. Та не шелохнулась, не повернула головы, только чуть заметно вздрогнула, когда Лиса положила ладони на ее плечи, поверх грубой ткани платья. Плечи были напряжены, но под прикосновением Лисы напряжение начало уходить, медленно, неохотно, как лед тает под лучами весеннего солнца. Лиса молчала, но ее руки говорили громче всяких слов. Они говорили о том, что она здесь, что она держит, что она не отпустит. И Императрица, великая правительница, чье слово было законом для миллионов, закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом простом, почти примитивном жесте. Она позволила себе быть ведомой. Позволила себе перестать думать, перестать решать, перестать нести на своих плечах тяжесть империи. Хотя бы на этот краткий миг, в этой темной комнате, где пахло полынью и воском, она была не Императрицей. Она была просто женщиной, которая нашла того, кому может довериться. А Лиса стояла за ее спиной, смотрела на склоненную голову, на тонкую шею, на которой еще виднелся след от тяжелой парадной диадемы, и понимала, что игра началась. Игра, ставки в которой были выше, чем она могла себе представить. Она, девушка без имени, скрывающая свое прошлое под лисьей маской, теперь держала в своих руках нечто большее, чем просто судьбу одной женщины. Она держала в своих руках судьбу империи, сама того еще до конца не осознавая. Но осознание это придет. Всему свое время. А пока она просто стояла, вдыхала запах волос Императрицы, в котором дорогие благовония смешивались с чем-то простым, почти человеческим, и слушала, как в тишине комнаты бьется ее собственное сердце и сердце той, что добровольно отдала себя в ее власть.

Дни потекли иначе, чем прежде, словно само время изменило свою природу, подстроившись под новый ритм, заданный этими ночными визитами. Императрица приходила снова и снова, сначала раз в несколько дней, потом через день, а потом и каждую ночь, едва за горизонтом гас последний луч солнца и город окутывала та особая, вязкая тьма, в которой так легко затеряться даже тому, чье лицо знает каждый чеканщик монет. Она пробиралась через черный ход, оставляя стражу далеко позади, у фонтана на площади, и поднималась по скрипучей лестнице, с каждым шагом сбрасывая с себя груз империи, словно змея сбрасывает старую кожу. И Лиса каждый раз ждала ее, сидя за своим столом, заваленным картами, травами и алхимическими склянками, и в груди у нее росло странное, тревожное и одновременно пьянящее чувство, похожее на то, какое испытывает охотник, наблюдая, как дичь сама идет в расставленные силки, не в силах сопротивляться зову, природу которого даже не понимает.

Зависимость Императрицы от этих ночных бдений стала очевидной и пугающей в своей стремительности. Она, привыкшая повелевать, отдавать приказы и видеть, как мир прогибается под ее волю, теперь сама прогнулась под волю другого человека, и этот человек сидел перед ней в простом льняном платье, с растрепанными волосами, пахнущими дымом и шалфеем. Она требовала все новых и новых раскладов, и Лиса, видя этот голод в ее глазах, не отказывала. Она раскладывала карты снова и снова, рассказывая о том, что ждет империю в грядущие месяцы, о заговорах, зреющих в тени трона, о союзниках, которые станут врагами, и о врагах, которые, сами того не ведая, послужат ее величию. Императрица слушала, затаив дыхание, подавшись всем телом вперед, так что край ее плаща волочился по пыльному полу, а пальцы, унизанные перстнями, которые она забывала снять перед визитом, впивались в подлокотники старого кресла, оставляя на рытом бархате едва заметные вмятины. Она впитывала каждое слово Лисы, как сухая земля впитывает долгожданный дождь, и когда предсказание заканчивалось, она просила еще. Еще один расклад. Еще одну карту. Еще один взгляд в ту бездну, что открывалась перед ней всякий раз, когда Лиса переворачивала очередной прямоугольник с выцветшим рисунком. И Лиса давала ей это, понимая, что с каждым разом нить, связывающая их, становится все толще, все прочнее, все неразрывнее.

Однажды ночью, когда за окном бушевала гроза и струи дождя хлестали по черепичной крыше, создавая оглушительный шум, в котором тонули все остальные звуки, Императрица пришла особенно взволнованная. Ее щеки горели лихорадочным румянцем, глаза блестели в свете свечи, а дыхание было прерывистым, словно она бежала сюда через весь город, хотя на самом деле ее, как всегда, доставил неприметный экипаж без гербов. Она села в кресло, но тут же вскочила, прошлась по тесной комнате, едва не задев головой свисающие с потолка пучки сушеной полыни, и снова села, нервно комкая в руках край плаща. Лиса молча наблюдала за ней, не торопясь начинать расклад, и в этом молчании было что-то гипнотическое, что-то, что заставляло Императрицу нервничать еще больше и одновременно успокаивало ее, как успокаивает взгляд змеи свою жертву перед последним, решающим броском. Наконец Императрица не выдержала. Она подалась вперед, схватила Лису за руку, и прикосновение это было горячим, почти обжигающим, словно внутри этой женщины, привыкшей к холоду тронных залов, вдруг проснулся вулкан, дремавший долгие годы. Она сказала, что не может больше ждать. Что все эти дни, все эти ночи она думает только о ней, о Лuce, о ее голосе, о ее руках, о том, как она перебирает карты, как поправляет выбившуюся прядь волос, как смотрит на огонь свечи, и в этом взгляде читается что-то такое, чего она, Императрица, никогда не видела ни у кого из своих придворных. Она сказала, что готова отдать все свои земли, все свои богатства, всю свою власть за одно лишь слово, за один лишь взгляд, за одно лишь прикосновение. И голос ее дрожал, срывался, в нем звучала такая неприкрытая, такая отчаянная мольба, что даже Лиса, привыкшая к чужим излияниям, на мгновение замерла, пораженная глубиной этого падения.

А потом Императрица подалась еще ближе, и Лиса почувствовала ее дыхание на своем лице, горячее, пахнущее мятой и дорогим вином, которое та, видимо, пила перед выходом, чтобы притупить страх и стыд. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов, и в этом крошечном пространстве, наполненном запахом трав, воска и грозового воздуха, просачивающегося сквозь щели в старой крыше, произошло нечто, чего Лиса не ожидала, но к чему, как она поняла задним числом, все и шло с самого первого визита. Императрица поцеловала ее. Это был не властный, не требовательный поцелуй, какой можно было бы ожидать от женщины, привыкшей брать все, что она пожелает. Это был поцелуй робкий, неуверенный, почти испуганный, словно она сама не до конца верила в то, что делает, и в то же время не могла остановиться, не могла противиться той силе, что толкала ее вперед. Ее губы были мягкими, горячими и слегка дрожали, и в этом дрожании Лиса прочитала всю историю ее одиночества, всю ту бездну холода, в которой она существовала долгие годы, окруженная льстецами и интриганами, но лишенная простого человеческого тепла. Лиса не отстранилась. Она позволила этому поцелую случиться, позволила ему длиться ровно столько, сколько нужно было, чтобы Императрица успела почувствовать вкус ее губ — вкус травяного настоя, которым Лиса полоскала рот по утрам, горьковатый и терпкий, как сама ее суть.

Когда Императрица наконец отстранилась, ее глаза были полны слез, а губы дрожали еще сильнее, чем прежде. Она смотрела на Лису с таким выражением, с каким верующий смотрит на икону, — с обожанием, страхом и надеждой, смешанными в один неразборчивый, но оглушительно громкий аккорд. Она прошептала что-то, что Лиса не разобрала из-за шума дождя, но смысл был ясен и без слов. Она была влюблена. Не в ту Лису, которую знал город — загадочную гадалку с чердака, умеющую читать по картам и варить приворотные зелья. Она была влюблена в ту, кого увидела за этими картами, за этими травами, за этими алхимическими склянками. В женщину, которая говорила с ней как с равной, которая не боялась ее гнева и не искала ее милости, которая смотрела сквозь нее и видела то, что она сама в себе давно похоронила. И Лиса, глядя в эти заплаканные, сияющие глаза, вдруг поняла, что и сама чувствует нечто, чему не могла подобрать названия. Это не было любовью в том смысле, в каком это слово понимают поэты и менестрели, слагающие баллады о прекрасных дамах и отважных рыцарях. Это было нечто иное, более сложное, более темное и более опасное. Это было чувство абсолютной, ничем не ограниченной власти, но власти, приправленной странной, извращенной нежностью. Она держала в своих руках сердце самой могущественной женщины империи, и это сердце билось в ее ладонях, теплое, живое, уязвимое, полностью ей подвластное. И она могла сделать с ним все, что угодно. Могла сжать до хруста, и империя погрузилась бы в хаос. Могла отпустить, и империя продолжала бы свой путь, но уже под ее, Лисы, незримым руководством. Могла принять эту любовь, впустить ее в себя и посмотреть, что из этого вырастет.

Лиса медленно подняла руку и коснулась щеки Императрицы, стирая большим пальцем одинокую слезу, скатившуюся по гладкой, ухоженной коже. Прикосновение было легким, почти невесомым, но Императрица вздрогнула так, словно ее ударило током, и прикрыла глаза, подставляя лицо под эту ласку, как кошка подставляет голову под руку хозяина. В этот миг Лиса приняла решение. Она не оттолкнет эту любовь, но и не растворится в ней. Она примет ее как инструмент, как ключ, как алхимический ингредиент, который, будучи добавленным в нужный момент в нужную реторту, способен превратить свинец обыденности в золото абсолютной власти. Она наклонилась и поцеловала Императрицу в лоб, туда, где под кожей билась голубая жилка, и поцелуй этот был не ответом на страсть, а печатью, скрепляющей договор, условия которого Императрица даже не осознавала. Гроза за окном начала стихать, дождь уже не хлестал с прежней яростью, а лишь тихо шелестел по крыше, словно убаюкивая город, погружая его в сон. Но в комнате на чердаке никто не спал. Там, в мерцающем свете догорающей свечи, две женщины сидели друг напротив друга, связанные нитью, которая была прочнее любых цепей, и одна из них, та, что носила корону, даже не подозревала, что уже не принадлежит себе. А та, что скрывала свое лицо под лисьей маской, улыбалась в темноте, понимая, что игра только начинается, и ставки в ней выше, чем она могла себе представить даже в самых смелых своих снах.