Сергей Патрушев – Корона Тьмы (страница 2)

Мирна, дородная женщина с добрым лицом, изрезанным морщинами, и руками, привыкшими к любой работе, стояла за стойкой и протирала кружки, время от времени поглядывая на посетителей, чтобы убедиться, что у них всего достаточно. Она была вдовой, муж ее умер много лет назад от лихорадки, оставив ей таверну и двух дочерей, которых она вырастила одна, вложив в них всю свою душу и все свои силы. Несмотря на тяжелую жизнь, она сохранила добрый нрав и открытое сердце, и к ней в таверну приходили не только за элем и едой, но и за добрым словом, за советом, за возможностью излить душу. Она была для деревни кем-то вроде неофициального духовника, и к ее мнению прислушивались все, от простых фермеров до самого старосты.

— Доброе утро, милочка, — прогудела Мирна, заметив Лиру. Ее голос, низкий и раскатистый, был похож на шум далекого водопада. — Отец уже прибегал за своим завтраком, умчался горн раздувать. Говорил, что дел сегодня невпроворот.

— Я так и думала, — улыбнулась Лира, садясь на высокий табурет у стойки. Она любила этот момент, когда могла просто сидеть и болтать с Мирной о всяких пустяках, не думая о работе и обязанностях. — Мне, как обычно, Мирна. Только дай побольше, день предстоит длинный. Алиса опять со своим сундуком прибежит, а у мельника мерин подкову потерял.

Мирна хмыкнула, покачав головой, и скрылась в подсобке, чтобы вернуться с ломтем хлеба, от которого шел пар, и налитой до краев кружкой эля. Хлеб был еще теплым, и масло, которое Мирна щедро намазала сверху, таяло, пропитывая пористую мякоть. Лира с наслаждением впилась зубами в хрустящую корочку, чувствуя, как по телу разливается тепло и покой. Этот простой вкус, тепло печи и свежесть напитка были для нее воплощением всего того, что она любила в этой жизни, всего того, что делало ее существование осмысленным и полным. Она сидела, полузакрыв глаза, и слушала тихое журчание утра, этот негромкий, но такой умиротворяющий звук, который складывался из множества мелких шумов: звона кружек, тихих разговоров, потрескивания дров в камине, дальнего пения птиц за открытой дверью.

Разговоры вокруг текли своим чередом, монотонные и успокаивающие, как шум дождя за окном. Оживление царило лишь за столом у окна, где двое фермеров, Томаш и Мартин, спорили о том, как лучше укрепить берег реки у дальнего поля, чтобы весенний паводок не смыл посевы. Томаш, пожилой мужчина с седыми усами и обветренным лицом, настаивал на том, что нужно сажать ивы, потому что их корни хорошо укрепляют почву, а Мартин, его ровесник, но более горячий и порывистый, доказывал, что ивы не помогут, и нужно строить каменную стену, как делают в городах. Их спор длился уже не первый день, и Лира знала, что он никогда не будет разрешен, потому что оба были слишком упрямы, чтобы признать правоту другого. Она знала каждого из этих людей. Знала их заботы, их шутки, их горести. Они были ее семьей, ее общиной, ее единственным знакомым миром. Мысль о том, что эта жизнь может измениться, казалась абсурдной, немыслимой, невозможной, как мысль о том, что солнце может перестать всходить на востоке.

Внезапный, резкий звук, прорезавший тишину утра, был настолько чужд этому миру, этому укладу, этой размеренной жизни, что Лира не сразу поняла, что это. Это был не кузнечный молот и не топор дровосека, не грохот упавшего дерева и не звон разбитого горшка. Это был не гром, ибо небо было ясным, не камнепад, ибо горы были далеко. Это был звук, который она слышала только в рассказах ветеранов, заходивших в таверну, в их пьяных, но полных ужаса байках, которым она, признаться, не очень-то верила, считая их преувеличениями, порожденными старыми ранами и измученной памятью. Звук, похожий на громкий, отрывистый треск, но многократно усиленный, звук, который пробирал до костей, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. Крик. Мгновение спустя раздался второй, за ним третий, и с каждым новым звуком сердце Лиры сжималось все сильнее, а в груди росло чувство неясной, но острой тревоги.

В таверне воцарилась тишина. Все разговоры оборвались, кружки замерли на полпути к губам, вилки повисли в воздухе. Люди обменивались растерянными, испуганными взглядами, не понимая, что происходит, но чувствуя, что случилось что-то страшное, что-то, что навсегда изменит их жизнь. Томаш поднялся со своего места, и его лицо, обычно спокойное и добродушное, было бледным и напряженным.

— Что это за... — начал он, но его прервал новый, еще более леденящий душу звук. Это был крик. Не крик радости или спора, не крик боли или усталости, а пронзительный, полный животного ужаса вопль, который захлебнулся, оборвавшись на самой высокой ноте, как струна, которую слишком сильно натянули. И сразу за ним — топот десятков ног, грохот, звон металла, звуки, которые не оставляли сомнений: в деревню пришла беда.

— Нападение! — взревел кто-то, и это слово, как бич, хлестнуло по нервам, сорвав пелену оцепенения, в которую были погружены все присутствующие. — Рейдеры!

Мгновенно началась паника, та самая паника, которая лишает людей разума, превращая их в обезумевших животных, готовых на все ради спасения. Визг посуды, опрокидываемые лавки, топот и крики, все это слилось в один непрерывный, оглушающий шум. Люди повскакивали со своих мест, беспорядочно заметались по залу, не зная, куда бежать, хватаясь друг за друга, опрокидывая столы и стулья. Кто-то бросился к окну, пытаясь выбить ставни, кто-то кинулся к задней двери, надеясь уйти через кухню, кто-то просто забился в угол и замер, парализованный ужасом. Лира почувствовала, как все ее тело сковал ледяной ужас, как кровь отхлынула от лица, оставив его холодным и онемевшим. Мысли заметались, не в силах оформиться во что-то связное, в голове билась одна-единственная фраза: «Этого не может быть. Этого просто не может быть». Не здесь. Не с ними. Они платили налоги, у них были стены, хоть и невысокие, деревянные, но все же стены. Ивняки были слишком маленькой, слишком незначительной деревней, чтобы стать целью для набега. Кому они нужны? Что у них можно взять? Зерно? Скот? Жалкие гроши, собранные в общий котел? Это не имело смысла, и от этого непонимания страх становился еще сильнее, еще парализующее.

Дверь таверны с грохотом распахнулась, и в проем ввалился человек. Его лицо было залито кровью, струящейся из раны на лбу, глаза выпучены от страха, одежда разорвана. Это был Эрник, кожевник, мирный человек, который в жизни не держал в руках оружия, разве что нож для разрезания кожи. Он ввалился внутрь, спотыкаясь, и, казалось, не понимал, где находится.

— Они прорвались через восточные ворота! — заорал он срывающимся, каким-то не своим голосом. — Их... их нельзя убить! Они... — он запнулся, словно не находя слов, чтобы описать увиденное, словно сам не верил в то, что ему довелось пережить. И в этот момент его настиг огненный шар, сорвавшийся с чьей-то руки снаружи, из мира, который превратился в кошмар. Взрыв. Яркая, ослепительная вспышка, на мгновение осветившая весь зал, а затем — волна жара, от которой перехватило дыхание. Эрника отбросило внутрь, и он рухнул на пол, его одежда горела, а от тела шел отвратительный, сладковатый запах, запах горящей плоти, который навсегда врезался в память Лиры, став первым из многих ужасов этого дня.

Лира закричала. Она не слышала собственного голоса, он утонул в общем вое ужаса, заполнившем таверну, но она чувствовала, как вибрирует горло, как вырывается из груди этот первобытный, животный звук. Люди бросились к задней двери, к окнам, давя друг друга, не разбирая пути. Кто-то упал, и по нему пробежали, не останавливаясь, не пытаясь помочь. Кто-то пытался укрыться за перевернутыми столами, но эти укрытия были смехотворно ненадежны против той силы, что ворвалась в их мир. Паника была всепоглощающей, она захлестывала, как волна, лишала способности рассуждать, оставляя только один инстинкт — инстинкт выживания. Ее тело действовало само по себе, подчиняясь этому древнему, как сам мир, инстинкту. Разум, парализованный ужасом, уступил место чистому автоматизму. Она соскользнула с табурета и, не помня как, оказалась под огромным дубовым столом, стоявшим в самой глубине таверны, в углу, в стороне от окон. Это был стол, за которым по вечерам играли в кости, самый большой и прочный в заведении, сколоченный из толстых дубовых досок, которые потемнели от времени и стали твердыми, как камень. Он был застелен тяжелой, до пола, темно-зеленой скатертью, потемневшей от пролитого эля и времени, и эта скатерть, свисающая до самого пола, создавала под столом убежище, маленький, темный мирок, в котором можно было спрятаться от кошмара, разворачивающегося снаружи.

Лира забилась в самый дальний угол, прижимаясь спиной к холодной, грубо оштукатуренной стене, и натянула на себя край скатерти, надеясь, что это укроет ее от посторонних глаз, что она сможет переждать этот ужас здесь, в этой темноте, как пережидают грозу в погребе. Сердце колотилось в груди с такой силой, что ей казалось, будто оно вот-вот выпрыгнет наружу, и она прижала руку к груди, пытаясь унять этот бешеный стук. Дыхание сбивалось, становилось поверхностным и частым, и ей приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не задышать слишком громко, не выдать себя.