Сергей Патрушев – Корона Тьмы (страница 1)

Сергей Патрушев

Корона Тьмы

Глава 1. Пепел на ветру

Запах был первым, что почувствовала Лира, открыв глаза на рассвете. Это был не просто запах хлеба, хотя он, конечно, присутствовал, тяжелый, дрожжевой, выползающий из пекарни старого Бранна густыми, почти осязаемыми волнами. Это был запах жизни — сложный, многогранный аромат просыпающейся деревни, который она вдыхала каждое утро на протяжении всех своих двадцати лет, и который стал для нее таким же привычным, как биение собственного сердца. Пахло свежескошенной травой, которую вчера разложили на просушку у восточного края частокола, и этот аромат, сладковатый и терпкий одновременно, напоминал о приближающемся сенокосе, о длинных, полных труда, но таких предсказуемых летних днях. Пахло дымом очагов, который лениво поднимался в бледно-розовое небо десятками тонких серых столбиков, смешиваясь с утренним туманом, стелющимся над рекой, создавая ту самую дымку, из-за которой деревня и получила свое название — Ивняки. Пахло конским потом и кожей — верный признак того, что отряд королевских сборщиков налогов снова остановился в «Приюте усталого путника», единственной таверне на всю округу, и теперь их лошади, привязанные у коновязи, лениво отмахивались хвостами от первых проснувшихся мух. Но поверх всего этого, пронизывая собой каждый вдох, просачиваясь в каждую пору, стоял запах реки, той самой, что питала их поля и давала им рыбу, запах ила, воды и невысказанной, спокойной вечности, которая, казалось, будет длиться всегда.

Лира потянулась, разминая затекшие за ночь мышцы, и на мгновение замерла, наслаждаясь этим коротким моментом между сном и бодрствованием, когда тело еще помнит мягкость постели, а разум еще не до конца погрузился в водоворот дневных забот. Ей только недавно исполнилось двадцать, но тело уже хорошо знало цену тяжелому труду, знало, что такое мозоли на ладонях, ноющие плечи после долгих часов у наковальни и усталость в ногах после целого дня, проведенного на ногах. Сегодня ей предстояло помогать отцу в кузнице, как она делала это с тех пор, как достаточно подросла, чтобы удержать молот. У старого мерина мельника, огромного серого коня с кроткими глазами и непредсказуемым нравом, треснула подкова, и это было делом первостепенной важности, потому что без мерина мельник не мог возить зерно, а без зерна не было бы муки, а без муки — хлеба. А у дочери старосты, капризной и избалованной Алисы, которая была всего на год младше Лиры, но вела себя так, будто весь мир вращается вокруг нее, сломался засов на сундуке с приданым, и та, разумеется, считала это делом государственной важности, требующим немедленного вмешательства, и уже, наверное, трижды посылала служанку проверить, не проснулся ли кузнец.

Лира вздохнула, отбрасывая одеяло из грубой, колючей шерсти, и спустила босые ноги на холодный дощатый пол. Деревня, которую она знала всю свою жизнь, деревня под названием Ивняки, раскинувшаяся в излучине реки, вдали от больших трактов и шумных городов, была всем ее миром. Миром простым, предсказуемым и надежным, миром, где каждый знал свое место и свои обязанности, где радости были простыми, а горести — общими, где жизнь текла размеренно, как вода в реке, не зная бурных порогов и опасных водоворотов. Она не была счастлива в том смысле, в каком это слово понимают менестрели в своих балладах о прекрасных дамах и отважных рыцарях, но она была довольна. Она знала, что ждет ее завтра, и послезавтра, и через год. Она выйдет замуж за кого-нибудь из деревенских парней, может быть, за того же Пакса, сына кожевника, который всегда смотрел на нее с нескрываемым обожанием, или за Бранна-младшего, который унаследует пекарню отца. У нее будут дети, она будет растить их, учить тому же, чему учили ее, и однажды, состарившись, она будет сидеть на завалинке и смотреть, как ее внуки играют у реки. Эта мысль не пугала ее, а наоборот, успокаивала, придавала жизни смысл и устойчивость, которых так не хватало в рассказах заезжих торговцев о большом мире, полном интриг, войн и опасностей.

Она оделась быстро, не глядя натыкаясь на привычные вещи — простое льняное платье, выцветшее от многократных стирок, но все еще крепкое, кожаный фартук с обожженными краями, грубые башмаки, которые отец сам сшил для нее прошлой осенью. В доме было тихо, только где-то за печкой сверчок заканчивал свою ночную песню, уступая место дневным звукам. Отец, должно быть, уже ушел в кузницу, чтобы развести горн до наступления дневной жары, потому что работать у раскаленного металла в полдень, когда солнце стоит в зените, было сущим мучением. Лира знала его распорядок так же хорошо, как свой собственный, знала, что он встает до первых петухов, завтракает всухомятку и уходит, не прощаясь, чтобы не будить ее. Но она всегда просыпалась от звука закрывающейся двери, от едва слышного скрипа старых петель, и этот звук был для нее чем-то вроде колыбельной, которая говорила: все в порядке, жизнь идет своим чередом.

Выйдя на крыльцо, она на мгновение замерла, подставляя лицо первым лучам солнца. День обещал быть ясным и теплым, одним из тех благословенных дней поздней весны, когда кажется, что весь мир умыт и сияет, когда небо такое голубое, что на него больно смотреть, а воздух напоен ароматами цветущих яблонь и черемухи. Во дворе соседского дома куры уже деловито копошились в пыли, выискивая зерна, а где-то вдалеке мычала корова, требуя, чтобы ее подоили. Эти звуки, эти запахи, эта картина были настолько привычны, настолько въелись в самую суть ее существа, что она воспринимала их не разумом, а чем-то более глубоким, первобытным, тем, что связывает человека с местом, где он родился и вырос, неразрывными узами.

Она направилась к таверне, чтобы перехватить у Мирны, хозяйки, краюху свежего хлеба и кружку разбавленного эля, перед тем как идти к отцу. Это был их ежедневный ритуал, маленькая передышка перед началом работы, момент, когда она могла на несколько минут остановиться, перевести дух и насладиться покоем, прежде чем погрузиться в шум и жар кузницы. Дорога от их дома до таверны занимала не больше пяти минут быстрым шагом, но Лира никогда не торопилась. Она любила этот короткий путь, любила смотреть, как просыпается деревня, как открываются ставни, как перекликаются соседи, как дети, не успев позавтракать, выбегают на улицу, чтобы поиграть до начала дневных работ. Все эти мелочи, из которых состояла ее жизнь, были для нее источником тихой, неосознанной радости, и она впитывала их, как сухая земля впитывает весенний дождь.

Деревня просыпалась, и этот процесс, повторяющийся каждое утро с неизменной регулярностью, был похож на хорошо отлаженный механизм, где каждая шестеренка знает свое место. Открывались ставни, перекликались соседи, где-то звенела цепью собака, которую уже выпустили из будки, и этот звук был знаком каждому жителю Ивняков, потому что пес принадлежал старосте и был известен своим злобным нравом. У колодца две кумушки, жены фермеров, оживленно обсуждали последнюю выходку сына одной из них, который вчера опять залез в соседский сад за яблоками и был пойман на месте преступления. Их голоса, громкие и пронзительные, разносились по всей площади, и Лира невольно улыбнулась, услышав обрывок фразы о том, что «мальчишку надо выпороть, пока он не вырос в разбойника». Этот привычный гомон успокаивал, он был неотъемлемой частью жизни, как воздух, как вода, как сама земля под ногами.

Лира дошла до таверны, массивного двухэтажного здания, стоящего на центральной площади, и остановилась на мгновение, разглядывая его. Таверна была построена еще прадедом нынешнего старосты, из толстых дубовых бревен, которые за прошедшие десятилетия стали почти черными от времени и непогоды. Крыша, крытая почерневшей соломой, слегка просела в середине, но все еще надежно защищала от дождя и снега. Дверь, как всегда, была гостеприимно распахнута, и изнутри тянуло ароматами, от которых у Лиры сразу заурчало в животе. «Приют усталого путника» был местом, где собирались все местные новости, где по вечерам звучала незамысловатая музыка, и где Лира, бывало, помогала Мирне за парой медяков, когда у той было особенно много посетителей. Это было сердце деревни, ее живой, пульсирующий центр, место, где кузнец мог обсудить цены на железо с торговцем, где фермер мог пожаловаться на неурожай, а молодежь — потанцевать под скрипку старого Ганса, единственного музыканта на всю округу.

Внутри было прохладно и полумрачно после яркого утреннего света, и глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к царящему здесь полумраку. В зале, несмотря на ранний час, уже было несколько посетителей, в основном фермеры, которые пришли в деревню по делам и решили перекусить перед обратной дорогой. Они сидели за грубо сколоченными столами, не торопясь потягивали свой эль и обсуждали виды на урожай, который в этом году обещал быть особенно хорошим благодаря дождливой, но теплой весне. За одним из дальних столов, в самом темном углу, сидели двое сборщиков налогов, мрачные типы в одинаковых серых плащах, и молча жевали свою яичницу, не обращая внимания на остальных посетителей. Лира знала, что они приезжают каждый год в это время, чтобы собрать подати, и что их никто не любит, потому что они всегда забирают слишком много, оставляя крестьянам лишь малую часть их трудов.