Сергей Патрушев – Клинок Судьбы (страница 2)

Алдрик слушал, и с каждым словом советника его плечи опускались все ниже. Он смотрел на алтарь, на место, где лежала Аделия. Мысль о том, чтобы забыть… Забыть тепло ее руки, звук ее смеха, то, как она морщила нос, когда пила кислое вино… Эта мысль была физической болью. Это было бы второй смертью, окончательной и куда более страшной, чем та, что забрала ее тело.

— Я не могу, — прошептал он. — Если я забуду ее, Этьен… зачем мне тогда возвращаться? Зачем мне трон, корона, жизнь? Я стану пустым. Живым мертвецом. Чем я тогда буду отличаться от нее?

— Тем, что у вас будет возможность смотреть, как растет ваш сын, — тихо произнес советник. — Принцу Эдмунду семь лет. Он запирается в своих покоях и рисует на пергаменте черепа, потому что считает, что отец его ненавидит. Вы не выходили из часовни с похорон, государь. Мальчик думает, что прогневал вас. Он готовит себя к тому, что вы отошлете его в монастырь. Если вы не вернетесь, если де Моро захватит регентство, вашего сына удавят шелковым шнурком через неделю. Слишком уж он законный наследник. Слишком удобная помеха.

Упоминание сына ударило точнее, чем упоминание Аделии. Алдрик закрыл глаза. Эдмунд. Мальчик с ее глазами и его упрямым подбородком. Плод их любви, который теперь рос в ледяном склепе королевского равнодушия.

— Что именно он сможет сделать? — хрипло спросил король, не открывая глаз. — Этот твой… Алекс. Он сможет вернуть ее?

Этьен долго молчал. Слышно было, как где-то под сводами часовни возится разбуженная сквозняком летучая мышь. — «Кодекс» туманен. Он говорит, что нельзя вернуть то, что пересекло Реку. Грань священна даже для тех, кто плетет судьбу. Но… там есть упоминание. О «зеркальной душе». О создании аватуры. Не призрака, не голема. Искусственной копии, сотканной из плоти, памяти и той самой нити судьбы, которую Алекс перережет в прошлом. Он может вернуться в тот день, когда лихорадка только коснулась ее. Вырезать эту нить. И привязать к ее телу новую. Она проснется в своих покоях. Она будет помнить вас. Она будет любить вас. Она будет… почти настоящей.

— Почти, — повторил Алдрик. Слово повисло в воздухе, холодное и склизкое, как болотная пиявка. — В ней не будет… искры, — пояснил Этьен. — Той божественной или демонической искры, что делает человека человеком. Она будет идеальной. Слишком идеальной. Она никогда не будет стареть. Никогда не будет болеть. Ее любовь будет абсолютной, лишенной тех мелких трещин ревности и усталости, что есть в чувствах живых. Но она будет улыбаться вам, Алдрик. Она будет спать в вашей постели. И ваш сын не станет сиротой. Выбор за вами. Пустой трон в сгнившем изнутри королевстве или живой морок на троне процветающем.

Король медленно подошел к тайному проходу. Каменные ступени уходили вниз, во тьму, пахнущую старой бумагой и озоном. — Собирай отряд, — глухо приказал Алдрик. — Десять человек. Лучших. Из тех, кто умеет держать язык за зубами. И готовь лошадей. Мы выезжаем до рассвета.

— Лошади не пройдут через Топи, государь, — мягко возразил Этьен, выходя из часовни в коридор. — Вам придется идти пешком. И молиться, чтобы трясина забрала вас раньше, чем вы сойдете с ума от местных миазмов. Я прикажу снарядить плоскодонные лодки и подготовить провизию на месяц. Пути до Перевала Мертвых Ветров — три недели, если погода не испортится. А она испортится. Она всегда портится для тех, кто ищет Алекса.

— Мне плевать на погоду, — бросил король через плечо. — Скажи капитану гвардии, что мы едем на тайную инспекцию северных рудников. Если хоть одна живая душа в замке, от судомойки до твоих писарей, узнает правду — я лично посажу тебя на кол на дворцовой площади.

— Как прикажете, Ваше Величество, — Этьен склонился в глубоком поклоне.

Когда шаги советника стихли в глубине коридора, Алдрик остался один перед черным провалом тайного хода. Он протянул руку и коснулся ледяного камня.

Две недели назад он был готов отдать душу. Теперь он понимал, что душа — это слишком расплывчатая валюта. Ему предстояло отдать свою память. Свою суть. Свою человечность.

Он обернулся в последний раз, взглянув на алтарь. — Прости меня, — прошептал он в пустоту. — Я верну тебя. Чего бы это ни стоило. Даже если ты станешь моим самым страшным проклятием.

Алдрик Мудрый шагнул во тьму, и каменная плита за его спиной беззвучно встала на место, отрезая короля от его королевства, от его скорби и от его прошлого.

Грязь Проклятых топей имела вкус. Она пахла ржавчиной, гнилыми водорослями и старым, выдохшимся страхом. Она была не просто влажной — она была голодной.

Месяц пути стер с короля Алдрика весь лоск правителя. Его некогда роскошный камзол превратился в лохмотья, пропитанные болотной водой. Бархат осыпался, золотое шитье почернело и окислилось, оставив на коже зеленые разводы. Высокие сапоги из тисненой кожи сгнили на ногах, и теперь его ступни были обмотаны кусками собственного шелкового белья, превратившимися в сплошную, кишащую паразитами коросту. Он похудел на два стоуна, лицо заострилось, а под глазами залегли глубокие, черные тени.

Рядом с ним, увязая по колено в бурой жиже, брел капитан Гарет. В отличие от короля, он не нес на плечах бремя великой скорби. Он нес бремя ответственности за десять мертвецов.

Их было двенадцать, когда они покинули столицу. Этьен де Кро остался в замке — «плести паутину», как он выразился, скрывая исчезновение монарха. Из двенадцати до топей дожили восемь. Первого сожрал туман — буквально. Он шагнул в белесую дымку, чтобы отлить, и его крики просто обрезало, словно ножом. Когда Гарет бросился на звук, он нашел лишь пустые сапоги, стоящие прямо в воздухе, из которых медленно вытекала кровь. Второго забрала трясица — бледный цветок, раскрывшийся прямо под его панцирем; корни проросли сквозь металл и плоть за считанные секунды, оставив лишь чистый, обглоданный скелет в доспехах. Третий сошел с ума на шестой день, начал смеяться, увидев в грязной луже лицо своей утонувшей в детстве матери, и сам шагнул в окно пузырящегося метана. Остальные умирали от болотной лихорадки, от укусов прозрачных пиявок, что высасывали кровь, не оставляя ран, или просто исчезали ночью, утащенные кем-то, кто умел ходить по воде, не тревожа ряску.

— Привал, — хрипло скомандовал Гарет, хотя никто не двигался уже полчаса. Просто слово, чтобы напомнить себе, что он еще командует хоть чем-то. — До заката час. Нужно найти кочку повыше.

— Мы не будем останавливаться, — голос Алдрика был сухим треском. Он стоял, опираясь на обломок копья вместо посоха. Вода доходила ему до бедер, но он, казалось, не замечал холода. Его глаза, воспаленные и красные, смотрели только вперед, в серую бесконечность испарений. — Этьен говорил, что у Перевала Мертвых Ветров есть старый маяк. Мы должны дойти до него к ночи.

— Ваше Величество, если мы сделаем еще сто шагов, нас останется шестеро, — Гарет сплюнул вязкую слюну. — Люди падают. Лодки мы бросили три дня назад, когда ил стал слишком вязким для весел. Провизия подмокла, хлеб превратился в камень плесени. Еще одна ночь в воде, и завтра утром я не смогу поднять их на ноги. Они просто разденутся и сами пойдут на дно, чтобы прекратить это.

Алдрик медленно повернул голову. В его взгляде не было королевского гнева. Там было нечто куда более страшное — пустота человека, который уже умер, но забыл упасть. — Ты хочешь вернуться, капитан? — спросил он тихо. — Повернуть назад? Пройти этот путь снова, чтобы доложить барону Этьену, что король сдался в десяти милях от цели? Присягнешь на верность графу де Моро? Он, говорят, щедр к тем, кто вовремя меняет знамена.

Гарет сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. — Я присягал вам, Ваше Величество. И я доведу вас до этого проклятого маяка, даже если мне придется нести вас на закорках, а мои люди будут дохнуть как мухи вокруг. Но я обязан сказать, что это самоубийство. Мы ищем призрака. Сказку для запугивания еретиков.

— Посмотри налево, — ровным голосом произнес Алдрик.

Гарет посмотрел. В десяти шагах от них из черной воды торчал остов перевернутой лодки. На ней, скрестив ноги, сидел человек. Или то, что выглядело как человек. Он был абсолютно сухим. Его одежда — простые холщовые штаны и рубаха — казалась только что снятой с ткацкого станка. На вид ему было лет сорок, но его волосы были белее снега на вершинах Северных гор. Он сидел и плел венок из бледных, светящихся в сумерках болотных цветов.

— Добрый вечер, капитан, — сказал человек, не поднимая головы от своего занятия. Его голос был мелодичным и спокойным, он совершенно не вязался с удушающей вонью топей. — Вы идете слишком быстро. Вы распугали моих жаб. И слишком громко. У болота очень тонкий слух, оно не любит грубость.

Люди Гарета, те, кто еще стоял на ногах, схватились за оружие. Сталь с шипением вошла в воду. — Кто вы такой? — рявкнул капитан, выставив перед собой меч. — Назовитесь, во имя Короны!

Белый человек поднял глаза. Они были разного цвета: один — прозрачный, как лед, другой — абсолютно черный, без белка и радужки, как провалы в бездну. — У меня нет имени, которое вы могли бы произнести, не повредив себе горло, — улыбнулся он. — Но когда-то давно ваш король знал меня как Алекса. Хотя, если быть точным, в той временной петле, где вы сейчас стоите по колено в дерьме, я еще не успел стать Алексом. Забавно, не находите? Вы проделали такой путь, чтобы найти старика, а нашли юношу. Время — очень неаккуратный резчик по кости реальности.