Сергей Патрушев – Камень и яблоня (страница 7)

– Еще немного, – прохрипел Корвин, и голос его был едва слышен. – Еще немного, и мы наверху.

Они выбрались на край ущелья, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая горизонт в багровые тона, похожие на цвет драконьей крови. Альберт опустил Эйнара на траву – настоящую, живую траву, которая пахла землей и свежестью, – и рухнул рядом, чувствуя, как земля уходит из-под ног, как мир плывет и кружится, и как где-то далеко-далеко, за гранью сознания, бьется о ребра его искра, уставшая, притихшая, но живая.

– Жив, – прошептал он, глядя в небо. – Мы живы.

И впервые за все время, что он был авантюристом, Альберт позволил себе закрыть глаза и не контролировать ничего. Ни дыхание, ни сердцебиение, ни огонь внутри.

Он просто лежал и слушал, как мир возвращается к жизни: пение птиц, шелест травы, тяжелое, но ровное дыхание Эйнара, и где-то на самом краю слуха – далекий, едва уловимый звук.

Кто-то смеялся. Или плакал. Или просто радовался тому, что они все еще здесь.

Альберт улыбнулся, не открывая глаз.

Он знал, что, когда вернется в город, первым делом пойдет не в гильдию. Не в казарму. Не к Эйнару в лазарет.

Он пойдет в маленькую лавку, заставленную банками и склянками, где пахнет травами и дымом, где на подоконнике сидит рыжая девушка, которая ждет его, и скажет ей:

– Я вернулся.

И это будет правдой. Самой главной правдой в его жизни.

Глава 5. Тишина в камне

Они нашли его на третий день после битвы с драконом.

Отряд вернулся в ущелье, чтобы забрать трофеи – чешую, когти, зубы, всё, что можно было продать гильдии, чтобы покрыть расходы на лечение Эйнара. Командира оставили в лазарете под присмотром лекарей; Лиэн сказал, что тот выживет, но восстанавливаться будет долго. Корвин носил правую руку на перевязи и злился на всю вселенную за то, что не может участвовать в разделке добычи. Лиэн был бледен и молчалив – магия, потраченная на спасение Эйнара, высосала из него почти все силы.

Альберт работал молча.

Они спустились на дно ущелья по знакомой тропе, но теперь здесь всё было иначе. Драконья кровь, пропитавшая землю, застыла черными лужами, и воздух еще хранил запах гари, но уже не тот, удушливый, а какой-то остывающий, обреченный. Тело чудовища лежало там, где они его оставили, и мухи – огромные, синие, с металлическим блеском – уже роились над ним, предвещая скорое разложение.

Альберт взялся за разделку с тупой, механической сосредоточенностью. Он знал, как это делается: поддеть чешую у основания, подрезать сухожилия, отделить пластину за пластиной. Руки помнили движения, даже когда мысли были далеко. Он работал ножом, который дал Лиэн, – длинным, изогнутым, с рукоятью из темного дерева, и лезвие входило в мертвую плоть с противным, влажным хрустом.

Корвин сидел на камне в нескольких шагах и следил за его работой. Он не мешал, не подкалывал, просто смотрел, и молчание это было тяжелым, но не враждебным.

– Альберт, – сказал Корвин через час, когда солнце поднялось в зенит и жар стал невыносимым. – Смотри.

Альберт поднял голову.

Корвин кивнул в сторону того места, где лежала груда вырезанной чешуи. Там, среди черных пластин, поблескивало что-то еще. Что-то, чего не было, когда Альберт работал с этой частью туши.

Он подошел ближе, вытирая руки о штаны.

Это был камень.

Он лежал прямо в грудной клетке дракона, там, где, наверное, было сердце. Чешуя разошлась вокруг него, словно росла, обтекая что-то инородное, и теперь, когда тело начало разлагаться, камень обнажился, лежа в углублении из почерневшей плоти, как глаз в пустой глазнице.

Альберт опустился на колени.

Камень был небольшим – с мужской кулак, не больше. Форма его была неправильной, овальной, с одной стороны плоской, словно его обточила вода или ветер за тысячи лет. Цвет… Альберт не мог сразу определить цвет. Когда он смотрел прямо, камень казался черным, глубоким, как ночное небо без единой звезды. Но стоило чуть изменить угол взгляда, как внутри него вспыхивали прожилки – багровые, янтарные, золотые, и они пульсировали, двигались, словно камень был живым, и в нем, глубоко под поверхностью, текла расплавленная кровь земли.

– Не трогай, – сказал Лиэн, и голос его прозвучал резко, срываясь на хрип.

Альберт не тронул. Он просто смотрел.

Но камень смотрел в ответ.

Он чувствовал это. Не глазами – всем телом. От камня исходило не тепло и не холод, а что-то третье, чего у Альберта не было слов. Это было похоже на то чувство, когда стоишь на краю пропасти и смотришь вниз, и ветер дует в лицо, и где-то в груди появляется пустота, которая тянет, тянет тебя вперед, обещая не падение, а полет. Или когда ночью, в полной тишине, вдруг осознаешь, что ты не один – что за стеной, за окном, за гранью видимого мира есть что-то огромное, древнее, что дышит в такт с тобой, и от этого дыхания волосы на руках встают дыбом.

– Что это? – спросил Корвин, и голос его был тихим, непривычно тихим.

Лиэн подошел ближе. Он двигался медленно, осторожно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Капюшон был откинут, и лицо его, бледное, изможденное, в этот момент казалось высеченным из того же камня, что лежал перед ними.

– Ядро, – сказал он. – Драконье ядро.

– Драконы не носят камней в груди, – возразил Корвин, но в голосе его не было уверенности.

– Этот носил. – Лиэн опустился на корточки, и его руки, тонкие, с длинными пальцами, замерли в дюйме от поверхности камня. Он не касался – просто держал ладони над ним, и Альберт видел, как пальцы Лиэна начинают дрожать, словно их пронизывает ток. – Он не просто носил. Он рос вокруг него. Чешуя, кости, плоть – всё это формировалось вокруг этого камня, как земля формируется вокруг семени, из которого должен вырасти лес.

– Ты хочешь сказать, что дракон вырос из камня? – Корвин мотнул головой, но в его жесте не было отрицания, только попытка осмыслить.

– Дракон вырос благодаря камню, – сказал Лиэн. – Это не просто магия. Это… основа. То, из чего магия рождается. В старых книгах это называют «сердцем мира». Кусочки того, что было до всего. До богов, до людей, до огня и льда.

Альберт слышал слова, но они проходили мимо него, не задерживаясь. Всё его внимание было поглощено камнем. Он смотрел на прожилки, пульсирующие внутри, и чувствовал, как внутри него, там, где жила его искра, начинается движение. Не дрожь, не вспышка – а медленное, тягучее течение, словно две реки, одна в камне и одна в его груди, почуяли друг друга и потянулись навстречу, сквозь плоть, сквозь расстояние, сквозь само время.

– Лиэн, – сказал Альберт, и голос его прозвучал глухо, как из-под воды. – Я чувствую его.

Лиэн поднял на него глаза. Взгляд мастера поддержки был тяжелым, и в нем читалось то, что Альберт не сразу смог распознать – понимание. И страх. Не перед камнем – перед тем, что камень уже сделал выбор.

– Ты должен взять его, – сказал Лиэн.

– Что? – Корвин вскочил, забыв о сломанной руке, и боль, полоснувшая по лицу, не остановила его. – Ты с ума сошел? Ты сам сказал – это сердце мира! Ты понятия не имеешь, что оно сделает, если его коснуться!

– Я знаю, – сказал Лиэн, не отрывая взгляда от Альберта. – Оно или сожжет того, кто не готов, или… примет его. Альберт – единственный здесь, у кого внутри есть огонь. Не тот, что жжет дрова, а тот, что жжет изнутри. Если камень отзовется на кого-то, то на него.

– А если не отзовется? – Корвин шагнул вперед, и в его глазах, обычно колких и насмешливых, сейчас была мольба. – Альберт, не надо. Мы закопаем это здесь. Завалим камнями, уйдем, никому не скажем. Некоторые вещи не для того, чтобы их трогали.

Альберт смотрел на камень.

Он не слышал Корвина. Вернее, слышал, но слова его были как ветер, который шумит в ушах, но не проникает внутрь. Внутри была только тишина. И в этой тишине – зов.

Он не был громким. Он не был настойчивым. Это было как воспоминание о мелодии, которую ты слышал когда-то в детстве и забыл, но тело помнит, и где-то глубоко, на уровне клеток, оно отзывается на каждый звук, каждую паузу, каждое дрожание струны. Альберт не знал, что это за мелодия. Он не знал, откуда она пришла. Но он знал, что если он сейчас отвернется и уйдет, то остаток жизни будет оглядываться через плечо, будет просыпаться по ночам с чувством, что потерял что-то важное, что стояло за ним, ждало, звало, а он не обернулся.

Он протянул руку.

Пальцы его дрожали. Не от страха – от того, что воздух между его ладонью и камнем стал плотным, густым, словно он опускал руку в воду, но вода эта была невидимой и кипела без огня. Кожа на кончиках пальцев начала покалывать, и это покалывание было не болью, а тем ощущением, когда затекшая рука начинает оживать, и тысячи иголочек впиваются в нервные окончания, возвращая тебя к жизни.

– Альберт, – прошептал Корвин, и в этом шепоте было всё: страх, надежда, отчаяние.

Альберт коснулся камня.

Мир остановился.

Это не было метафорой. Он физически, каждой клеткой своего тела почувствовал, как время замедлилось, стало вязким, тягучим, как смола, текущая по стволу дерева. Он видел лицо Корвина, застывшее в крике, который еще не вырвался наружу. Видел Лиэна, чьи глаза расширились, зрачки увеличились, поглотив радужку. Видел муху, зависшую в воздухе над драконьей тушей, и каждое движение ее крыльев было различимо, как медленный танец.