Сергей Патрушев – Камень и яблоня (страница 9)

Лиэн ушел к себе, даже не взглянув на Альберта, и это молчание было тяжелее любых слов. Мастер поддержки знал. Он чувствовал камень, хотя Альберт ничего не говорил. И его уход был не пренебрежением – уважением к тому, что теперь жило в груди мечника.

Альберт остался один.

Он вышел из гильдии в пустой двор, и ночной воздух, прохладный и влажный после дневного зноя, коснулся лица, как чужая ладонь. Он стоял посреди брусчатки, смотрел на звезды, которые казались сегодня ярче, крупнее, ближе, и чувствовал, как камень в кармане пульсирует в такт его дыханию. Не горячий, не холодный – ровный, спокойный, как второй пульс, который он теперь носил рядом со своим.

Он хотел пойти к Лире. Хотел увидеть рыжие волосы, почувствовать запах дыма и мяты, услышать ее голос, который всегда выбивал его из привычной колеи. Но ноги не слушались. Или слушались, но вели его не туда. Они повернули налево, мимо ворот гильдии, мимо трактира "Три короны", мимо лавки мясника, которая уже была закрыта, и вывели его на улицу, где он никогда раньше не был.

Он не знал, как оказался здесь.

Вокруг было тихо – не той тишиной, что бывает в спящем городе, а какой-то другой, настороженной. Фонари не горели, луна скрылась за тучами, и единственным источником света был слабый, мерцающий отсвет, падающий из-за поворота. Альберт пошел на этот свет, и ноги его двигались сами, словно камень тянул его вперед, как иглу компаса тянет на север.

За поворотом оказался перекресток.

Две узкие улочки пересекались здесь, образуя маленькую площадь, зажатую между высокими домами с черепичными крышами. Посередине площади, там, где обычно стоял колодец или покосившийся столб с объявлениями, сейчас был припаркован фургон. Большой, темный, с покатым верхом, обтянутым промасленной тканью, и с колесами, которые были выше пояса Альберта. Фургон этот стоял так, словно всегда здесь стоял, хотя Альберт знал, что еще утром площади не было – вернее, площадь была, но фургона на ней не было.

Свет падал из-за полога, которым был завешен вход. Мягкий, маслянистый, он колыхался вместе с тканью, и тени плясали на брусчатке, как языки пламени.

Альберт сделал шаг вперед, и в этот момент полог откинулся.

– Заходи, – сказал голос. Низкий, спокойный, без единой интонации. Голос, который не спрашивал, не приглашал, а констатировал факт: ты здесь, ты пришел, и путь назад уже закрыт.

Альберт вошел.

Внутри фургона было просторнее, чем казалось снаружи. Стены, обитые темной тканью, уходили вверх, теряясь в полумраке, и полки, бесконечные полки, тянулись вдоль них от пола до потолка, заставленные предметами, которые Альберт не мог разглядеть сразу. Слишком много. Слишком странно. Слишком.

Посередине фургона стоял стол – низкий, широкий, покрытый скатертью, расшитой символами, которые двигались, когда Альберт смотрел на них, складываясь в узоры, которые он почти узнавал, но в последний момент ускользали.

За столом сидел человек.

Он был стар. Не той старостью, когда кожа покрывается морщинами, а волосы седеют, а другой – древней, нечеловеческой. Его лицо было гладким, как полированный камень, но глаза – глаза были бездонными. Черные зрачки занимали всю радужку, и в них, как в колодцах, отражался свет ламп, которых Альберт не видел. Одет он был в длинный плащ, цвет которого менялся в зависимости от того, как на него падал свет: то черный, то темно-синий, то багровый, как закат.

– Садись, – сказал торговец, и его губы не двигались, но Альберт слышал слова так же ясно, как если бы они были произнесены вслух.

Альберт сел. Он не хотел садиться, но ноги подогнулись сами, и он оказался на низкой скамье напротив торговца, и скамья эта была твердой, холодной, и он чувствовал ее каждой клеткой, хотя на ней не было ни сучка, ни трещины – гладкая, как лед.

– Ты пришел не случайно, – сказал торговец. – Камень привел тебя. Он всегда приводит.

Альберт молчал. Рука его лежала на груди, там, где под курткой пульсировало драконье ядро, и он чувствовал, как оно нагревается, ровно, медленно, словно просыпаясь после долгого сна.

– Покажи, – сказал торговец, и это не было просьбой.

Альберт вытащил камень.

В свете фургона он выглядел иначе, чем в ущелье. Прожилки внутри него засветились – багровые, золотые, оранжевые – и свет этот был живым, он пульсировал, дышал, и стены фургона, казалось, втянули этот свет, отразили его, умножили, так что на мгновение Альберту показалось, что он сидит внутри огромного, бьющегося сердца.

Торговец не протянул руки. Он смотрел на камень, и в его черных глазах, в этих бездонных колодцах, зажглись те же цвета – багровый, золотой, оранжевый. Они кружились там, смешивались, рождали новые оттенки, которые у Альберта не было названий.

– Ядро, – сказал торговец, и в голосе его впервые появилась интонация. Уважение. – Настоящее. Не осколок, не обломок. Целое. Такие редко находят. Обычно они находят того, кто их носит.

– Ты знаешь, что это? – спросил Альберт, и голос его прозвучал хрипло, потому что говорить в этом фургоне было трудно, слова застревали в горле, превращались в камни.

– Знаю, – ответил торговец. – Но это не важно. Важно то, что ты знаешь. Или узнаешь. Или не узнаешь никогда. Камни не любят, когда их понимают. Они любят, когда их чувствуют. Ты чувствуешь?

– Да, – сказал Альберт, и это была правда. Он чувствовал камень каждой клеткой, каждым вздохом, каждой секундой своего существования.

Торговец кивнул, и в этом кивде было что-то похожее на одобрение, но Альберт не был уверен. Лицо торговца оставалось неподвижным, и только глаза – эти черные, бездонные глаза – жили своей жизнью, переливаясь цветами камня.

– Я покажу тебе кое-что, – сказал торговец, и его рука, бледная, с длинными пальцами, на которых не было ногтей, скользнула под стол и вытащила оттуда предмет.

Это была шкатулка.

Небольшая, размером с ладонь, из дерева, которого Альберт не знал. Черного, с прожилками, похожими на те, что были в камне, но застывшими, мертвыми. На крышке был вырезан символ – круг, пересеченный тремя линиями, и линии эти, если смотреть на них достаточно долго, начинали двигаться, складываясь в узор, который вызывал в голове Альберта образы: горы, падающие в море, лес, пожирающий сам себя, и где-то в центре – огонь. Маленький, упрямый, горящий там, где не должно быть огня.

– Открой, – сказал торговец.

Альберт взял шкатулку. Дерево было теплым, живым, и пальцы его, коснувшись резьбы, почувствовали, как узор вибрирует, как под ними бьется что-то, похожее на пульс. Он поднял крышку.

Внутри, на черном бархате, лежали четыре предмета.

Первый был перстнем. Широким, массивным, из тусклого серебра, с камнем, который был чернее ночи, и в этом камне, если вглядеться, двигалась тень. Не свет, как в драконьем ядре, а тень – густая, плотная, живая. Она сворачивалась и разворачивалась, принимала формы, которые Альберт не хотел узнавать.

Второй был зеркальцем. Маленьким, в оправе из слоновой кости, с ручкой, на которой были вырезаны цветы, такие тонкие, что, казалось, они вот-вот осыплются. Зеркальце было повернуто вниз, и Альберт не видел отражения, но чувствовал, что там, за стеклом, кто-то есть. Кто-то, кто смотрит на него с той стороны, и дыхание этого "кого-то" было холодным, и этот холод касался щеки Альберта, хотя расстояние между ним и зеркальцем было больше локтя.

Третий был ножом. Коротким, изогнутым, с лезвием, на котором не было ни царапины, хотя казалось, что оно видело сотни битв. Рукоять была обмотана кожаным шнуром, и шнур этот был темным от старой крови, которая не смывалась, потому что стала частью оружия. Нож лежал неподвижно, но Альберт видел, как лезвие дышит – сужается и расширяется, как зрачок на свету, и этот ритм был знакомым, похожим на его собственное дыхание.

И четвертый.

Четвертый был свитком. Свернутым в трубку, перевязанным черной лентой, и лента эта была запечатана воском, и на воске стояла печать, которую Альберт не мог разглядеть, потому что каждый раз, когда он пытался сфокусироваться на ней, она менялась, превращаясь в другую, потом в третью, потом в ту, которую он видел где-то во сне, но не мог вспомнить.

– Выбери один, – сказал торговец.

Альберт не спросил "зачем". Он не спросил "почему". В этом фургоне, в этой тишине, под этим светом, который не имел источника, вопросы были лишними. Они были словами, а слова здесь были тяжелыми, ненужными, как камни, которые тащишь за собой, когда можно идти налегке.

Он смотрел на предметы, и каждый из них говорил с ним на своем языке.

Перстень говорил языком власти. Он обещал, что тот, кто наденет его, сможет повелевать тенями, проходить сквозь стены, видеть то, что скрыто от глаз живых. Но за эту власть нужно было платить. Тень, живущая в камне, хотела не просто пальца, на котором будет сидеть, – она хотела руки, плеча, сердца. Она хотела занять место, которое сейчас занимал огонь, и Альберт чувствовал, как его искра, его маленький, упрямый огонь, сжимается, сворачивается в комок, чувствуя рядом эту тьму, которая тянулась к нему, как голодный зверь.

Зеркальце говорило языком тайн. Оно показывало то, что было, то, что будет, и то, что могло бы быть, если бы выбор был сделан иначе. Альберт чувствовал, что если он посмотрит в него, то увидит Лиру. Увидит ее прошлое, которое она скрывает за смехом и дерзостью. Увидит свое будущее, в котором она есть – или в котором ее нет. Увидит тысячи дорог, которые расходятся от этого мгновения, и каждая дорога будет звать его, каждая будет казаться правильной, и он сойдет с ума, пытаясь выбрать ту, единственную, которая приведет его туда, куда нужно.