Сергей Патрушев – Камень и яблоня (страница 11)

Что-то, от чего у Альберта перехватило дыхание.

Она была бледной. Не той бледностью, когда человек боится или устал, а той, когда человек не спал всю ночь и каждую минуту этой ночи провел, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к шагам, которые не приходили. Под глазами залегли тени – синие, глубокие, как ущелья, и губы, обычно яркие, насмешливые, сейчас были бледными, чуть припухшими, словно она кусала их, чтобы не заплакать.

– Ты не пришел вчера, – сказала Лира, и в голосе ее не было упрека. Только констатация. И в этой констатации – боль, которую она не пыталась скрыть, потому что не умела, или потому что не хотела.

– Я не мог, – ответил Альберт, и слова эти были слишком маленькими для того, что он хотел сказать. Слишком плоскими, слишком пустыми. Он шагнул еще ближе, и теперь разделявшее их расстояние можно было измерить одним вытянутым локтем. – Там был дракон. Настоящий. Не гарпии, не гоблины. Гильдия ошиблась.

Он ждал, что она удивится, или испугается, или начнет задавать вопросы, как делала всегда, когда он возвращался с заданий. Но Лира молчала. Она смотрела на него, и взгляд ее скользил по его лицу, по шее, по плечам, и он чувствовал этот взгляд кожей, каждой царапиной, каждым синяком, которые он получил в ущелье.

– Ты изменился, – сказала она наконец, и голос ее стал тише, почти шепотом.

– Я взял камень, – сказал Альберт, и рука его сама поднялась к груди, туда, где под курткой, прижатый к сердцу, лежал свиток и пульсировало драконье ядро. – У дракона. В груди. Он был там. Я взял его.

Он не знал, зачем говорит это. Не знал, почему не может смолчать, почему каждое слово вырывается из него, тяжелое, неловкое, но правдивое. С ней он не умел лгать. Не умел скрывать. С ней он был просто Альбертом, мечником с огнем внутри, который однажды взял в руки камень, который не должен был брать.

Лира спрыгнула с подоконника.

Это движение было таким быстрым, таким естественным, что Альберт не успел ни отшатнуться, ни протянуть руку. Она просто оказалась перед ним, и ее ладони, горячие, сухие, с мозолями на пальцах от работы с травами, легли ему на грудь. Левая легла точно туда, где под курткой пульсировал камень. Правая – чуть выше, туда, где билось его сердце.

Она стояла так, и он стоял, и тишина между ними была такой плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. Альберт чувствовал ее дыхание на своей шее – теплое, прерывистое, с запахом мяты и меда. Чувствовал, как дрожат ее пальцы, лежащие на его груди, и эта дрожь передавалась ему, проходила сквозь куртку, сквозь рубашку, сквозь кожу, добираясь до самого сердца, и сердце его, обычно спокойное, даже в бою, начинало биться чаще, сбиваясь с ритма.

– Ты дрожишь, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, потому что говорить, когда она так близко, было трудно.

– Я боялась, – ответила Лира, и в голосе ее не было ничего от той дерзкой бестии, что сбила его с ног посреди гильдейского двора. Только правда. Голая, неприкрытая, как рана. – Всю ночь. Сидела здесь, смотрела на ворота. Каждый раз, когда кто-то входил, сердце останавливалось. А потом снова билось. И так сотню раз. Тысячу. Я не знаю.

Пальцы ее сжались сильнее, и Альберт почувствовал, как камень под ее левой ладонью нагрелся, отозвался на ее прикосновение, и этот жар прошел сквозь него, разливаясь по груди, по плечам, по рукам, до самых кончиков пальцев.

– Лира, – начал он, и хотел сказать что-то важное, что-то, что объяснило бы все: почему он взял камень, почему не пришел вчера, почему сейчас стоит здесь, с ее ладонями на своей груди, и чувствует, что мир, который был черно-белым, вдруг стал цветным, что воздух, которым он дышит, стал сладким, и что он, человек, который всегда все контролировал, сейчас не контролирует ничего.

Но она не дала ему сказать.

Она убрала руки.

Это движение было медленным, почти неохотным, словно пальцам не хотелось отрываться от его груди, и каждый миллиметр этого отрыва Альберт чувствовал как потерю. Сначала ладони оторвались от ткани, и холодный утренний воздух коснулся тех мест, которые только что были горячими. Потом пальцы, задержавшиеся на секунду, скользнули вниз, и на мгновение, всего на мгновение, кончики ее пальцев коснулись его запястья, и там, где они коснулись, кожа загорелась, вспыхнула, и искра внутри него, его маленький, упрямый огонь, рванулась к этому месту, к этому теплу, к ней.

– Идем, – сказала Лира, и в голосе ее снова появилась та интонация – командирская, решительная, которая не терпела возражений. Но под этой интонацией, глубоко, там, где она думала, что он не слышит, все еще дрожала та нотка, от которой у него сжималось сердце. – Я хочу тебе кое-что показать.

Она развернулась и пошла в глубь лавки, и Альберт последовал за ней, потому что не мог не последовать. Он всегда следовал за ней, с первой их встречи, когда она тащила его за руку через весь город в эту самую лавку, и он, взрослый мужчина, мечник, убивавший драконов, шел за ней, как за светом в темноте.

Внутри лавки было темно. Лира не зажигала ламп, и единственным источником света было окно, в которое уже вовсю лился розовый утренний свет. Он падал на полки, на банки, на склянки, и те отбрасывали длинные, косые тени, которые тянулись через всю комнату, пересекались, переплетались, создавая на полу узор, похожий на паутину.

Лира прошла к дальнему стеллажу – тому, что стоял в углу, где всегда было темнее всего, и Альберт никогда раньше не видел, чтобы она к нему подходила. Теперь она подошла, и ее пальцы, ловкие, привыкшие к работе с мелкими предметами, скользнули между двумя банками, нащупали что-то, и с легким щелчком отодвинули часть стеллажа.

Стеллаж отъехал в сторону.

Альберт замер.

За стеллажом оказалась ниша. Небольшая, выложенная темным камнем, с низким сводом, который заставлял его инстинктивно пригнуть голову, хотя он и не собирался туда заходить. В нише, на деревянной подставке, покрытой выцветшим бархатом, лежала шкатулка.

Она была старой. Это было видно сразу – по потемневшему дереву, по стертым углам, по замочку, который, казалось, проржавел насквозь, но все еще держал крышку закрытой. На крышке был вырезан герб – Альберт не узнал его, но вгляделся, и пальцы его, лежавшие на рукояти меча, дернулись, когда он понял, что герб этот – не просто украшение. Он был похож на те, что вырезали на надгробиях старых королей, в усыпальницах, которые он видел однажды, когда сопровождал караван через Мертвые Земли.

– Что это? – спросил он, и голос его прозвучал глухо в утренней тишине.

Лира не ответила. Она протянула руку к шкатулке, и Альберт увидел, как ее пальцы дрожат. Не сильно, едва заметно, но он видел. Он всегда видел, когда она дрожала, даже когда она улыбалась и смеялась и делала вид, что ничего не происходит.

Она взяла шкатулку обеими руками. Движение было медленным, почти торжественным, и в нем было что-то от того, как священники поднимают дары перед алтарем. Шкатулка была тяжелой – он видел, как напряглись мышцы на ее предплечьях, как побелели костяшки пальцев, сжимавшие дерево.

Она поставила шкатулку на стол – тот самый, где они ели подгоревший пирог, где пили чай с корицей, где она смеялась и говорила, что ее секреты лежат под кроватью в старом ларце. Теперь секрет был здесь, перед ними, и Альберт чувствовал, как камень на его груди нагревается, как свиток в кармане начинает пульсировать, и как искра внутри него, его искра, которая всегда была спокойной, ровной, начинает метаться, как зверь в клетке.

– Я никогда никому это не показывала, – сказала Лира, и голос ее был тихим, очень тихим, словно она боялась, что стены услышат. – Даже Лиэну. Особенно Лиэну.

Она коснулась замка.

Пальцы ее, дрожащие, легли на ржавый металл, и Альберт видел, как она задержала дыхание, как грудная клетка ее перестала подниматься, и как на секунду, на одну долгую, бесконечную секунду, время остановилось.

Замок щелкнул.

Это был сухой, резкий звук, похожий на треск сломанной кости, и в тишине лавки он прозвучал как выстрел. Лира вздрогнула, но не отшатнулась. Она подняла крышку.

Внутри, на черном бархате, лежала карта.

Она была свернута в трубку, и пергамент, на котором она была начерчена, был старым – таким старым, что, казалось, рассыплется в прах от одного прикосновения. Края его обгорели, и в некоторых местах огонь прожег дыры, открывая темный бархат, на котором лежала карта. Но то, что осталось, было… Альберт не знал, как это назвать.

Линии на карте двигались.

Сначала он подумал, что ему показалось, что это игра света, утреннего, розового, падающего из окна и искажающего формы. Но нет. Линии двигались. Медленно, плавно, как реки, текущие к морю. Они изгибались, пересекались, расходились, и там, где они сходились, вспыхивали точки – золотые, красные, синие, и каждая точка горела своим светом, пульсировала, дышала, и Альберт чувствовал, как камень в его груди отзывается на каждую из них, как сердце его начинает биться в такт этим пульсациям, как свиток в кармане нагревается, словно хочет присоединиться к этому разговору.

– Что это? – спросил он снова, и в этот раз голос его был хриплым, потому что говорить, когда перед тобой движется живая карта, было так же трудно, как говорить во сне.