Сергей Патрушев – Истории Московских таксистов (страница 3)

Было это года три назад. Заказ пришел из Химок, адрес обычный, панельная многоэтажка на окраине. Подъезжаю, жду. Выходит мужчина, лет сорока, в дорогом костюме, при галстуке, но галстук сбит набок, как будто он его надевал в спешке или в темноте. Лицо бледное, лоб в испарине, а главное – он оглядывается по сторонам, как будто боится, что его кто-то увидит. Садится на заднее сиденье, называет адрес в центре, и я трогаюсь.

Всю дорогу он молчит, только смотрит в окно и дышит тяжело, с присвистом. Я поглядываю в зеркало и понимаю, что этот человек не просто нервничает. У него лицо человека, который несет внутри себя что-то, что вот-вот его раздавит. Я тогда еще подумал: может, инфаркт? Дыхание у него странное, цвет лица землистый. Но давление померить нечем, а спрашивать напрямую – неудобно, вдруг человек просто устал.

И тут он вдруг говорит: «Остановитесь здесь». А мы на мосту, на Третьем кольце, где остановка запрещена. Я говорю: «Нельзя, штраф». А он так тихо, почти шепотом: «Пожалуйста. Мне очень нужно. Всего на минуту». Что-то в его голосе меня насторожило, и я прижался к обочине, включил аварийку. Он открыл дверь, вышел, подошел к парапету и встал, глядя вниз, на реку.

Я тогда вышел следом. Не знаю почему. Какое-то внутреннее чувство, которое я за двадцать лет на скорой выработал, просто заставило меня выйти из машины. Подхожу, встаю рядом, молчу. А он смотрит вниз и говорит: «А вы знаете, с какой высоты падение становится смертельным?» Я тогда не растерялся, говорю: «Знаю. Я двадцать лет на скорой проработал. Видел и с четвертого этажа выживали, и с десятого в инвалидном кресле оставались. А с этого моста, между прочим, двое в прошлом году упали, обоих спасли, но один теперь овощ, второй без ног. Лотерея, в общем, а не гарантия».

Он повернулся ко мне, и я увидел его глаза. Такие глаза я видел только раз в жизни, у девушки, которую вытаскивали из петли. Пустые, безжизненные, но при этом какая-то бешеная решимость в них горела. Он сказал: «Вы не понимаете. У меня всё. Бизнес рухнул, жена ушла, друзья отвернулись. Долги такие, что до конца жизни не расплатиться. И самое страшное – сын. Ему двенадцать. Он меня таким запомнит. Лучше никаким, чем таким».

Я слушал его и понимал, что обычные слова здесь не работают. Не говорить же ему, что всё наладится, когда сам видишь, что человек всё для себя уже решил. И тогда я сказал то, что обычно врачам скорой говорить не положено. Я сказал ему правду.

Я сказал: «Вы знаете, почему я со скорой ушел? Потому что однажды не успел. Вызов на сердечный приступ, мужчина, пятьдесят лет. Приезжаем, а он уже холодный. Жена рядом сидит, плачет, и сын его, совсем пацан, стоит в дверях и смотрит на отца. Я тогда этот взгляд запомнил на всю жизнь. Не страх, не горе, а какое-то недоумение. Как будто он не понимал, как это так – живой человек вдруг стал мертвым. Я тогда подумал: вот этот пацан теперь всю жизнь будет помнить, как его папа лежит на диване, а вокруг врачи суетятся и ничего уже сделать нельзя. И никто ему не объяснит, почему. Так вот, я вам что скажу. Если вы сейчас прыгнете, ваш сын будет помнить не вас. Он будет помнить этот мост. Эту ночь. Ментов, которые будут допрашивать вашу жену. Похороны, на которые придут люди, которые будут делать скорбные лица, а потом пойдут пить чай и обсуждать, какой вы были ничтожество, раз так поступили. И всю оставшуюся жизнь он будет думать, что в нем было что-то такое, из-за чего отец предпочел умереть, чем жить ради него».

Мужчина замер. Я видел, как его пальцы, сжимавшие парапет, побелели, потом медленно разжались. Он отошел на шаг, прислонился спиной к ограждению и сполз по нему вниз, прямо на мокрый асфальт. Сел, обхватил голову руками и завыл. Не плакал, а именно выл, как зверь, которого загнали в угол. Я сел рядом, достал из кармана термос, налил ему чаю. Он пил и трясся, как в лихорадке. А я сидел и молчал.

Потом, когда он немного успокоился, я сказал ему: «Я сейчас отвезу вас не домой и не в центр. Я отвезу вас в одно место. Не бойтесь, это не психушка и не морг. Там работает мой друг. Он психолог, но не из тех, кто будет вас лечить таблетками. Он просто поговорит с вами. А завтра вы позвоните сыну. Просто позвоните и скажите, что любите его. Ничего больше не объясняйте, не оправдывайтесь. Просто скажите, что любите. А потом разберетесь с долгами. По одному, маленькими шагами. Вы же бизнесмен, вы умеете считать. Вот и посчитайте, сколько стоит ваша жизнь. Не в деньгах, а в том, сколько всего вы еще можете сделать».

Он поднял на меня глаза, и в них уже не было той пустоты. Была усталость, была боль, но не было той черноты, которая меня пугала больше всего. Он сказал: «Вы правда думаете, что есть смысл?» А я ответил: «Я двадцать лет людей с того света вытаскивал. Если бы смысла не было, я бы давно сам с этого моста прыгнул».

Водитель замолчал, и в салоне повисла тишина. Я ждал продолжения, но он, казалось, забыл о моем существовании, глядя на убегающую назад ленту фонарей. Я осторожно спросил:

– А что стало с ним потом?

Он словно очнулся, посмотрел на меня в зеркало заднего вида, и его лицо на мгновение смягчилось.

– А потом, – сказал он, – мы поехали к моему другу. Я их оставил, а сам уехал, у меня еще заказы были. А через месяц мне пришло сообщение на телефон. Я тогда еще удивился, потому что номер был незнакомый. А в сообщении было фото. Мужчина, тот самый, с лопатой в руках, стоит на фоне какого-то забора, улыбается, и рядом с ним пацан, который держит вторую лопату. И подпись: «Строим дом. Сын говорит, что это самый лучший папа на свете. Спасибо вам за тот мост».

Он замолчал, потом добавил:

– А через год я получил еще одно сообщение. Там уже был дом, красивый, деревянный, с резными наличниками. И надпись на заборе: «Здесь живет счастливый человек». Я тогда думал: а ведь мог бы не подойти. Мог бы остаться в машине, подождать, пока он настоится, и уехать. Но что-то меня толкнуло. Та же самая рука, которая двадцать лет тянулась к тем, кто задыхался, кто кровью исходил, кто сердце рвал. Привычка, наверное. Хорошая привычка.

Мы подъезжали к моему дому, и я смотрел на этого человека, который казался мне сначала просто уставшим водителем, а теперь виделся совсем другим – тем, кто не раз смотрел в лицо смерти и каждый раз выбирал жизнь. Я расплатился, вышел из машины, но прежде чем закрыть дверь, спросил:

– А вы сами? Вы как справляетесь с тем, что столько видели?

Он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то детское, неожиданное для его сурового лица.

– А я вам сейчас секрет открою. Когда я работал на скорой, у нас был один профессор, старый, мудрый. Он говорил: «Запомните, ребята. Мы не спасаем жизни. Мы просто даем людям время. Время, чтобы они успели сказать друг другу важные слова. Время, чтобы они успели понять, что жизнь – это не то, что с ними случилось, а то, что они с ней делают. Если вы дали человеку пять минут, и он за эти пять минут успел позвонить сыну и сказать «прости», вы сделали больше, чем любой кардиохирург». Вот и я так же. Я не спасаю. Я просто даю людям время. А они уже сами решают, как им его потратить.

Машина уехала, а я стоял и смотрел ей вслед, и думал о том, сколько таких историй остается незамеченными, сколько таких вот разговоров на ночных дорогах меняют чьи-то судьбы, и никто об этом никогда не узнает. И еще я думал о том, что в этом городе, таком огромном и равнодушном, всегда есть кто-то, кто готов остановиться на мосту, налить горячего чаю из термоса и просто быть рядом. Даже если этот кто-то – просто таксист, который когда-то работал на скорой и так и не смог отвыкнуть смотреть на людей и видеть их настоящими.

Глава 4.

Я заказал такси поздним утром, почти в полдень, когда ноябрьское солнце безуспешно пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков. Машина подъехала быстро, и я, забираясь на заднее сиденье, обратил внимание на необычную чистоту в салоне – пахло хвоей и каким-то легким цитрусовым ароматом, на торпедо стояла маленькая иконка, а зеркало заднего вида было украшено брелоком в виде крошечного ангела. Водитель, женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой и спокойным, внимательным взглядом, поздоровалась, уточнила адрес и плавно выехала на дорогу.

Я не ожидал, что она начнет разговор первой, но уже на первом светофоре она спросила, не против ли я, если она включит негромкую музыку. Я согласился, и из динамиков полилось что-то старинное, церковное, многоголосое, что сразу создало в салоне особую, почти домашнюю атмосферу. Она улыбнулась моему удивленному взгляду и сказала:

– Вы не подумайте, я не из особо религиозных. Просто эта запись меня в свое время спасла. Точнее, не запись даже, а человек, который дал мне её послушать. Это был мой пассажир. И если у вас есть время, я расскажу вам историю, которая, наверное, самая важная в моей жизни. Тем более дорога у нас предстоит длинная, пробки на выезд из города – обычное дело.

Я кивнул, и она начала рассказывать, и голос её, спокойный и ровный, словно перенес нас в другое время, в другую жизнь.

Она не всегда была таксистом. Лет десять назад она была женой крупного чиновника, жила в элитном доме на Фрунзенской набережной, ездила на шопинг в Милан и Париж, и главной её проблемой было то, какой наряд выбрать на очередной прием в посольстве. Муж её, Игорь, был человеком властным, успешным, и она была для него идеальной женой – красивой, образованной, умеющей поддержать любой разговор, но при этом никогда не перечащей и не лезущей в его дела. Они прожили вместе пятнадцать лет, и ей казалось, что так будет всегда.