Сергей Патрушев – Истории Московских таксистов (страница 2)

Он, мой водитель, тогда развернулся и пошел обратно по своей же колее. Метров через пятьсот увидел, что следы уходят в сторону, в распадок. Сердце ушло в пятки – в такую метель съехать с дороги значило одно. Он спустился вниз, и нашел Урал. Тот лежал на боку, кабина смята, а Серега, весь в крови, сидел на подножке и держал на руках девушку. Совсем молодую, в каком-то тонком пальтишке и сапогах не по сезону. Она была без сознания, губы синие, дыхание еле слышное.

Откуда там, в глухой тайге, за триста километров от ближайшего жилья, взялась девушка? Серега рассказал, что он только съехал с перевала, как увидел её у обочины. Она стояла и просто шла. В пургу, в мороз, без ничего, без рюкзака, без лыж. Он выскочил, подхватил её, а сам перепугался так, что не заметил, как колесо попало в промоину, и машину перекинуло. Серега отделался ушибами и рассеченной бровью, а она была вся холодная, как ледышка.

Они кое-как поставили Урал на колеса, благо техника была непробиваемая, и двинулись обратно к нему. Девушку уложили в кабине, замотали в два спальника, грели как могли. Она пришла в себя только через несколько часов, когда они уже втроем в одной машине тряслись по ухабам. Открыла глаза, посмотрела на них мутным взглядом и спросила: «Где я?». Голос у неё был слабый, но спокойный, без всякой истерики, что тогда показалось им обоим странным. Человек, которого нашли в тайге в тридцатиградусный мороз, должен был плакать, кричать, биться в истерике. А она просто смотрела по сторонам и молчала.

На базе, когда её отогрели, накормили и она пришла в себя окончательно, её осмотрел фельдшер. Обморожение пальцев на ногах, сильное истощение, но в остальном – жива. И молчит. Ни имени своего не называет, ни откуда взялась, ни куда шла. На все вопросы только отворачивалась к стене и молчала. Начальник партии, мужик суровый, пригрозил милицией, но девушка даже бровью не повела. Она пробыла у них на базе три дня, на четвертый попросила бумагу и ручку и написала записку. В записке было всего три предложения: «Меня зовут Аля. Я сама ушла. Никого не ищите, меня искать некому».

И больше ни слова.

Они тогда, конечно, связались с районным центром, но в тех краях в те годы милиция была, мягко говоря, нерасторопной. Да и сама девушка, судя по всему, не горела желанием возвращаться к своей прежней жизни. А начальник партии, Федор Иванович, человек был бездетный, вдовый, глядя на эту тихую, сломленную девочку, которая упорно молчала и только подолгу смотрела на таежный лес за окном, вдруг сказал: «А пусть живет. Топограф нам нужен, выучим. Авось приживется».

И она прижилась. Оказалось, что у неё удивительная память на маршруты, она быстро освоила приборы, и вскоре стала незаменимым специалистом в маленькой партии. Имени её никто так и не узнал, все звали Алей, она откликалась. Работала на совесть, спорила с начальством, шутила с мужиками, смеялась. Но в глазах у неё всегда, по словам водителя, оставалась какая-то глубокая, непроглядная тишина. Как у человека, который однажды уже всё для себя решил и с той черты вернулся каким-то другим, не до конца живущим в этом мире.

Так прошло почти два года. Они уже привыкли к ней, считали своей. И однажды зимой, когда они опять стояли на дальней точке и ждали вертолет с продуктами, на связь вышел кто-то из районной администрации и попросил к рации «ту самую девушку». Аля взяла трубку, выслушала, и лицо её стало белым, как снег за окном. Оказалось, её разыскивал человек, который два года искал её по всей Сибири. Какой-то мужчина из Новосибирска. Он оставил координаты и умолял перезвонить, сказал, что приедет сам, если она не хочет возвращаться.

Аля тогда побледнела, отдала трубку и ушла в барак, заперлась. До самого вечера никто не решался к ней подойти. А вечером она вышла, позвала водителя, с которым тогда сидели в одной избе, и сказала: «Расскажу тебе, раз уж вы меня нашли. Только ты никому не говори, пока я сама не решу».

И рассказала.

Она действительно жила в Новосибирске. И была у неё любовь, мужчина, которого она боготворила. Он был старше, женатый, с двумя детьми. Она была его тайной, его «отдушиной», как он говорил. Два года она ждала, когда он решится, когда разведется, когда они наконец-то будут вместе. И однажды он сказал, что развод – дело решенное, что они уезжают, что всё будет по-другому. А через неделю она узнала, что он улетел в командировку с женой. Потом вернулся, и всё пошло по-старому. Она устала ждать, устала быть «отдушиной», устала от его обещаний, которые таяли, как прошлогодний снег. И однажды, после очередного его слова «подожди еще немного», она просто собрала рюкзак и ушла. Сначала ехала на попутках, потом на поездах, потом просто шла. Без карты, без цели, просто прочь. Она думала, что замерзнет в тайге, и это будет самым легким выходом. Потому что возвращаться к той жизни, где её раз за разом откладывали на потом, она не могла.

Она замолчала, а водитель спросил: «И что теперь? Будешь с ним говорить?»

Она покачала головой. Но потом всё-таки позвонила.

Разговор был коротким. Мужчина рыдал в трубку, говорил, что все эти два года искал, что понял, как был слеп, что ушел от жены в первый же месяц после её исчезновения, что детей к себе забрал, что ждал только её. А она слушала и молчала. А потом сказала: «Я теперь другая. Я больше не хочу быть чьим-то «потом». Я хочу быть сейчас».

– И что она решила? – спросил я, когда водитель снова замолчал, погруженный в свои воспоминания.

Он перестроился, чтобы пропустить скорую, и ответил:

– А она никуда не поехала. Осталась в партии. Сказала, что у неё теперь работа есть, и что в тайге воздух чище, чем в городах, где люди врут друг другу по二十年. А тот мужчина… он приехал. Через месяц, когда вертолетом можно было добраться. Привез с собой детей, цветы, какие-то подарки. Стоял посреди базы в своем городском пальто, такой чужой, такой неуместный среди лесовозов и штабелей бревен. Аля вышла к нему, посмотрела, и, говорят, в глазах у неё что-то дрогнуло. Они проговорили всю ночь. А утром он улетел один. Обратно в Новосибирск.

– Так и не простила?

– Да не в прощении дело, – вздохнул водитель. – Она ему потом письмо написала. Я видел это письмо, она мне показывала, потому что я единственный, кто всё знал. Она написала: «Ты пришел, когда я перестала быть твоей тенью. Я научилась ходить по тайге, ставить палатку в пургу, читать следы зверей. Я стала человеком, который ни от кого не ждет, когда же ему разрешат жить. Я люблю тебя, но ту девочку, которая ждала, ты потерял в лесу. А эта – не вернется».

И он её больше не искал. А она так и осталась в геологии. Потом вышла замуж за их же механика, родила двоих детей. Я, когда уходил из партии, заезжал к ним прощаться. Она сидела на крыльце, в ватнике, с кружкой чая, и смеялась чему-то. И у неё в глазах уже не было той черной тишины, которая меня когда-то пугала. Обычная женщина, обычная жизнь. Только иногда, когда я вспоминал ту пургу и девчонку в тонком пальтишке, у которой не было даже имени, я думал: а может, мы её не спасли, а наоборот, украли? Может, там, в тайге, она уже всё для себя решила, а мы влезли? Но потом, глядя на её сыновей, которые бегали вокруг дома, я понимал – нет, не украли. Просто дали ей другой выбор. А она уже сама выбрала, кем ей быть.

Водитель замолчал и включил поворотник. Мы въезжали в Бутово, фонари тускло освещали мокрый асфальт. Я расплатился, поблагодарил за историю, и уже выходя из машины, услышал, как он сказал мне вслед:

– А Серега, тот самый напарник, который её нашел, он теперь у меня в телефоне так и записан – «Серега-ангел». Потому что если бы его движок не чихнул на том подъеме, если бы он не отстал, она бы просто прошла мимо него в пургу, и всё. Никто бы никогда не узнал, что где-то в тайге можно начать новую жизнь.

Дверь захлопнулась, машина уехала, а я стоял под козырьком подъезда и смотрел, как редкие снежинки падают в лужи, и думал о том, как тонка грань между тем, чтобы исчезнуть, и тем, чтобы обрести себя заново. И как часто для этого нужно просто, чтобы кто-то в нужный момент свернул не туда, куда планировал.

Глава 3.

Я сел в такси поздним вечером на площади трех вокзалов, и это было моей первой ошибкой. Водитель, сухощавый мужчина с глубокими морщинами на лице и глазами, которые смотрели куда-то сквозь тебя, а не на тебя, принял заказ молча, даже не взглянув в мою сторону. Я назвал адрес, он кивнул, и мы выехали на Комсомольскую площадь, где вечная московская суета кипела даже в этот поздний час.

Первые минут пятнадцать мы ехали в полной тишине. Я уже привык к тому, что таксисты бывают разговорчивыми или молчаливыми, и не пытался нарушить эту тишину. Но потом он неожиданно спросил, знаю ли я, почему на Казанском вокзале всегда так много людей даже ночью. Я пожал плечами, не зная, что ответить. И тогда он начал рассказывать.

Знаете, сказал он, я ведь раньше работал на скорой помощи. Двадцать лет на выездах, по всей Москве и области. Всякого насмотрелся, всякого наслушался. А потом, когда здоровье уже не то, пересел в такси. Но привычка осталась: я до сих пор смотрю на людей и вижу их насквозь. Могу сказать, кому завтра в больницу, у кого сердце шалит, а кто уже на грани. И вот эта привычка однажды сыграла со мной злую шутку.