Сергей Патрушев – Истории Московских таксистов (страница 1)
Сергей Патрушев
Истории Московских таксистов
Глава 1.
Был поздний вечер, почти ночь, когда я поймал машину на вылете из аэропорта Домодедово. Усталость после командировки была такой, что, казалось, она давила на плечи физически. Я бросил чемодан в багажник, назвал адрес и откинулся на сиденье, готовясь к часовому молчаливому пути. Водитель, мужчина лет пятидесяти пяти с аккуратной сединой на висках и цепким, спокойным взглядом, кивнул и плавно вырулил на трассу.
В салоне играла тихая, инструментальная музыка, и я уже начал проваливаться в дремоту, как вдруг он негромко спросил, не против ли я, если он немного приоткроет окно, потому что духота после дождя действует на него снотворно. Я, конечно, согласился, и в машину ворвался влажный, промозглый воздух осенней Москвы. Тишина между нами висела комфортная, но, видимо, ему самому захотелось говорить.
Он начал издалека, с шутки о том, что за двадцать пять лет за рулем он, наверное, слышал больше исповедей, чем любой священник. Люди в такси раскрываются, говорил он, переставляя плавно рычаг. Для них ты не человек, а так – кресло с рулем, которое умеет слушать. И в этом кресле они оставляют всё: горечь разводов, радость от повышений, отчаяние перед операцией, глупые секреты, о которых не рассказывают даже мужьям и женам.
– Но была одна история, – сказал он, понизив голос, и я почувствовал, что сон как рукой сняло, – которая вывернула меня всего наизнанку. И до сих пор, когда еду по Кутузовскому, я невольно сбавляю скорость и смотрю на ту высотку.
Это случилось года четыре назад, тоже осенью, только гораздо холоднее, в ноябре. Он получил заказ от девушки. Заявка была обычная: от дома на Ленинском проспекте до торгового центра на западе. Когда подъехал, клиентка уже ждала у подъезда. Молодая женщина, лет двадцати восьми, в дорогом, но, как он подметил, не по погоде легком пальто, с огромными темными кругами под глазами и взглядом, который он назвал «отстраненно-стеклянным». Она села на заднее сиденье, что уже само по себе было необычно для одинокой пассажирки – обычно женщины садятся рядом, чтобы контролировать дорогу. Но она буквально провалилась в угол, сжалась там и тихо сказала: «К “Москва-Сити”, пожалуйста. К башне “Федерация”».
Водитель, назовем его Сергеем, тронулся. Он сразу понял, что что-то не так. От женщины исходила такая волна безысходности, что, по его словам, «хотелось остановить машину и просто обнять её, как дочь». Он попытался завязать разговор: спросил, не холодно ли ей в таком пальто, предложил включить печку пожарче. Она ответила односложно: «Нет, спасибо». И снова тишина. Он поглядывал в зеркало заднего вида и видел, как она смотрит в окно, но не на мелькающие витрины и огни, а куда-то в одну точку, и губы её слегка шевелятся. Сергей тогда подумал, что она разговаривает сама с собой, но потом понял, что она что-то шепчет – то ли молитву, то ли просто повторяет одно и то же слово.
Примерно на середине пути, когда они стояли в пробке на Третьем транспортном кольце, она вдруг резко подалась вперед и положила руку ему на подголовник. Он вздрогнул. А она спросила голосом, который он сравнил со скрежетом металла: «А если очень больно жить, вы бы что сделали?»
Сергей, мужчина бывалый, повидал всякого, но тут его как током ударило. Он припарковался на аварийку, заглушил двигатель и повернулся к ней. В темноте салона, подсвеченная только тусклым светом фонарей снаружи, она выглядела призраком. Он сказал ей прямо: «Я бы заварил крепкий чай, сел и подумал, а что будет завтра. Или через неделю. Но, честно говоря, когда мне было так больно, я шел к людям. Или звонил. Просто, чтобы услышать голос». Она тогда горько усмехнулась и сказала, что людей, которым можно позвонить, у неё больше нет. Что она все разрушила сама, по кусочкам, и последний мост только что сожгла.
Он не стал её уговаривать, не стал читать нотации. Он просто сказал: «Я вас никуда не повезу. Я отвезу вас туда, где тепло и где есть чай. А если хотите, просто посидим молча. Мне за смену уже наговорились, отдыхать не вредно».
Она заплакала. Не в голос, не с истерикой, а как-то по-детски, всхлипывая и утирая слезы рукавом пальто. Сергей развернулся, заехал в какой-то круглосуточный гипермаркет, купил две большие кружки, термос с кипятком, пакетик чая и маленький шоколадный эклер. Он припарковался на смотровой площадке напротив того самого «Сити», куда она просила его привезти, заварил чай прямо в машине, и они пили его молча, глядя на сверкающие башни.
Она пробыла в машине около двух часов. За это время она рассказала ему, что её жених, с которым они планировали свадьбу через три недели, вчера объявил, что уходит к её лучшей подруге. Что они вместе открыли бизнес, оформленный на него, и теперь она осталась ни с чем, даже без квартиры, потому что жила в его апартаментах. А сегодня утром она узнала, что беременна. И в её голове за эти сутки сложилась чудовищная, но, как ей казалось, идеальная логическая цепочка: раз она никому не нужна, не нужна даже как деловой партнер, то и ребенку она не нужна. А избавиться и от себя, и от проблемы разом, просто шагнув в пустоту с высоты, – это и есть единственно верное решение. Она даже выбрала башню, потому что «так выше».
Сергей слушал, не перебивая. Потом он рассказал ей свою историю. О том, как десять лет назад его жена умерла от рака, оставив ему троих сыновей. О том, как он ночевал в машине, потому что не мог оплатить ипотеку и снимать квартиру, и жил, по сути, в этом самом такси. Как его младший сын в три года спросил у него: «Папа, а когда мама придет?» И как ему хотелось тогда просто разогнаться и влететь в столб, чтобы больше не слышать этого вопроса и не чувствовать той боли.
– Но я не влетел, – сказал он ей. – Потому что понял: мой сын через минуту после моего «улета» спросит у кого-то другого: «А где мой папа?». И ему никто не ответит так, как ответил бы я. У вас, может быть, внутри сейчас вообще никто не живет, кроме этой маленькой точки. Но через три месяца вы почувствуете, как она шевелится. И у вас появится тот самый человек, который будет вас ждать. Даже если вы сейчас думаете, что он вам не нужен.
Они проговорили до четырех утра. В конце концов, он уговорил её позвонить матери. Оказалось, что мать жила в соседнем Подмосковье, и они не общались два года из-за ссоры. Сергей дождался, пока женщина наговорится, разрыдавшись, в трубку, а потом бесплатно, отказавшись от всех последующих заказов, повез её к матери в Химки. Всю дорогу она держала его за руку через спинку переднего сиденья и благодарила. Он высадил её уже в шестом часу утра, когда из калитки выбежала пожилая женщина в халате нараспашку и они упали друг другу в объятия.
Сергей замолчал. Мы уже въезжали в мой спальный район, и дворники методично смахивали капли налипшего снега с лобового стекла.
– А что с ней стало потом? – спросил я, боясь нарушить тишину.
– А потом, – он улыбнулся, впервые за весь разговор, и эта улыбка преобразила его суровое лицо, – через год, двадцать седьмого ноября, я получил смс от незнакомого номера. Там было фото: она, счастливая, в какой-то смешной вязаной шапке, держит на руках пухлого карапуза, а рядом стоит мужчина с огромным букетом. И подпись: «Спасибо за этот день. Мы назвали сыном Сергеем. Приезжайте на кофе, мы теперь живем в доме с чаем». Я тогда чуть не разревелся, прямо посреди дороги, представляете? Пассажиры испугались. Я до сих пор храню это фото в телефоне.
Он высадил меня у подъезда, отказался от чаевых, сказав, что мы «с ним и так расплатились беседой». Я вышел из машины, и холодный ветер ударил в лицо, но на душе было удивительно тепло. Я смотрел, как красные габариты его автомобиля тают в пелене снегопада, и думал о том, что иногда судьба целого мира, а для кого-то и целой жизни, может зависеть от того, какой таксист возьмет заказ в холодную ноябрьскую ночь. И от того, найдется ли у этого уставшего человека за рулем лишняя кружка кипятка, пакетик чая и час времени, чтобы просто остановиться и сказать: «Я никуда вас не повезу».
Глава 2.
Я сел в такси на Садовом кольце, промокший до нитки после внезапного ливня, и назвал адрес в Бутово. Водитель, плотный мужчина с короткой стрижкой и тяжелым, усталым лицом, молча кивнул и включил счетчик. Дорога предстояла долгая, пробки в час пик стояли мертвые, и я уже приготовился к часу томительного безмолвия под завывание печки.
Однако уже через пять минут, когда мы замерли в плотном потоке на Варшавке, он вдруг глухо сказал, глядя прямо перед собой на капот идущей впереди машины:
– Вы знаете, я ведь не всегда таксистом был. Я десять лет в геологоразведке отпахал. Всю Сибирь исколесил, от Урала до самой Якутии. А потом… ну, девяностые наступили, контора наша развалилась, и пришлось баранку крутить. Но это я к чему: когда колесишь по тайге месяцами, там время течет иначе. И людей там встречаешь других. Один случай был, который мне всю жизнь потом аукался.
Он замолчал так надолго, что я подумал – разговор закончился, не начавшись. Но потом вздохнул тяжело и продолжил, перестраиваясь в правый ряд.
Было это в тысяча девятьсот девяносто втором, поздняя осень. Они с напарником, двумя Уралами, возвращались с дальней разведочной партии на базу. Дорога, если это можно было назвать дорогой, шла через перевал, и погода резко испортилась: ударил мороз под минус тридцать, задула пурга, видимость упала до нуля. Напарник его, парень молодой, Серега, отстал где-то на подъеме – у него движок чихать начал. Они договорились встретиться на перевале. Но Сергей так и не вышел на связь. Рация молчала, только шипела помехами.