Сергей Патрушев – Истории Московских таксистов (страница 5)

Пять лет он менял ему памперсы, кормил с ложечки, возил на процедуры, учил заново держать ложку в руке, когда у отца начали отказывать и руки. Пять лет он не вылезал из долгов, спал по четыре часа в сутки, выглядел на двадцать лет старше. Друзья от него отвернулись, девушка, с которой они собирались пожениться, не выдержала и ушла, сказав на прощание: «Я не подписывалась быть сиделкой». А он не злился. Он просто делал то, что должен был делать.

Самое страшное, по его словам, было даже не физическое истощение. Самое страшное было смотреть на отца. Когда-то сильный, властный мужчина, который водил многтонные составы, который держал в руках судьбы сотен пассажиров, теперь лежал беспомощный, смотрел в потолок и иногда, по ночам, плакал. Он просил сына: «Отпусти меня. Увези куда-нибудь в лес и оставь. Я не хочу быть обузой». А сын не мог. Он любил отца и не мог его отпустить.

И вот в одну из таких ночей, когда отец особенно сильно мучился, когда боль была такой, что морфий не помогал, и он кричал в подушку, чтобы соседи не слышали, сын не выдержал. Он вышел на крыльцо, сел на ступеньки, и ему вдруг стало всё равно. Всё: лечение, долги, работа, будущее. Он почувствовал такую усталость, что, казалось, если сейчас ляжет на землю, то уже не встанет. И он решил: всё. Он больше не может. Он возьмет отца, отвезет его в хоспис, а сам уедет куда глаза глядят. Или не уедет. Ему было всё равно.

На следующее утро он позвонил в хоспис, договорился о месте, собрал вещи, отца погрузил в машину, которую взял в аренду, и они поехали. Отец молчал всю дорогу. Только когда они уже въезжали в Москву, он вдруг сказал: «Сынок, останови здесь. Дай я на город посмотрю». Он остановился на обочине, вышел, открыл дверь, чтобы отцу было видно, и стоял, курил и смотрел, как отец смотрит на московские огни. И в этот момент к нему подошел человек.

Незнакомый мужчина, одетый в простую куртку и кепку, похожий на обычного прохожего, подошел и спросил: «Извините, вы не подскажете, как проехать к Курскому вокзалу?» Он объяснил, мужчина поблагодарил и уже хотел уходить, но вдруг остановился, посмотрел на отца в машине, потом на него и сказал: «Слушайте, может, это не мое дело, но я вижу, у вас человек лежачий. Вы его в хоспис везете?» Он кивнул. Мужчина помолчал, потом сказал: «А вы знаете, что в хосписах сейчас места нет? Я вчера звонил, месяц очереди». Он тогда чуть не закричал от отчаяния, но мужчина остановил его жестом и сказал: «Подождите, не кипятите. Я знаю одно место. Частный пансионат под Звенигородом. Там хороший уход, врачи, реабилитация. И там есть место. Я вам адрес дам».

Он дал адрес, и они поехали. Пансионат оказался уютным домом в сосновом лесу, с профессиональным персоналом и внимательным отношением. Отец там остался, и ему стало лучше. Не чудесное исцеление, конечно, но боль ушла, появился аппетит, он начал разговаривать, шутить, даже пытался читать. А сын вернулся в Москву, нашел работу, снял комнату и каждые выходные ездил к отцу.

Через полгода, когда жизнь начала налаживаться, он вдруг вспомнил о том случайном прохожем, который дал ему адрес. И понял, что даже имени его не знает. А адрес пансионата, который тот назвал, оказался настоящим чудом – туда действительно никто не брал, но для них место нашлось. Он стал расспрашивать персонал, не знают ли они, кто мог его направить, но никто не знал. Тогда он решил найти того мужчину сам. Объехал все места, где они тогда были, расспрашивал прохожих, торговцев, гаишников. Никто не помнил никого в кепке.

Прошел год. Отец окреп настолько, что его перевели в палату для реабилитации, и врачи сказали, что если так пойдет дальше, он через пару лет сможет передвигаться в инвалидном кресле самостоятельно. А мой водитель уже работал в такси, копил деньги на квартиру и всё еще иногда думал о том незнакомце. И однажды, уже в конце второго года, он получил заказ. Адрес был в районе, где они тогда останавливались. Он приехал, ждет. Выходит мужчина, садится на заднее сиденье, называет адрес пансионата под Звенигородом. И он узнал его. Ту же куртку, ту же кепку, тот же спокойный, внимательный взгляд.

Он тогда развернулся, заглушил мотор и сказал: «Я вас бесплатно отвезу куда угодно, но сначала скажите: вы меня помните? Два года назад, на этом самом месте, вы остановили меня и дали адрес пансионата. Вы спасли моего отца. И меня спасли. Я искал вас всё это время, и вот вы сами пришли».

Мужчина долго смотрел на него, потом улыбнулся и сказал: «Помню. Конечно, помню. Я тогда ехал к себе в пансионат навещать жену. Она там уже три года. Рак. И я каждый день езжу к ней, каждый божий день, уже тысячу дней подряд. Я увидел вашего отца в машине, увидел ваше лицо и понял, что вы на грани. А я сам на этой грани стоял. Тоже хотел всё бросить, уехать, забыться. И меня тогда остановил один человек. Просто сказал: “Не надо. Ты ещё нужен”. И я решил, что и вам должен сказать что-то. Не знал, что сказать, и дал адрес. Просто наугад. Думал, может, повезет. Оказалось, повезло».

Мой водитель тогда расплакался, прямо в машине, и не мог остановиться. А тот мужчина сидел сзади и молчал, давая ему выплакаться. Потом они поехали в пансионат, и он познакомился с женой этого человека – маленькой, хрупкой женщиной, которая, несмотря на болезнь, улыбалась и шутила, и было видно, как сильно они любят друг друга. А потом они стали ездить вместе. Каждую субботу он забирал этого мужчину, и они ехали в пансионат – сначала к его жене, потом, когда её не стало, просто на могилу, а потом к его отцу, который, благодаря тому адресу, дожил до того дня, когда смог сам держать кружку и даже выкатился в сад на коляске, чтобы встретить их.

– А что потом? – спросил я, когда он замолчал. – Отец ваш как?

– Отец умер через три года после той встречи, – сказал он спокойно. – Но умер не в мучениях, не в одиночестве, а в окружении людей, которые заботились о нем. И я успел сказать ему всё, что хотел. И он мне всё сказал. Мы успели. Благодаря тому случайному прохожему, который просто подошел спросить, как проехать к вокзалу. А ведь он не спрашивал дорогу. Он потом признался, что дорогу туда отлично знал. Он просто не знал, как ко мне подойти, и спросил первое, что пришло в голову, чтобы начать разговор.

Мы подъезжали к моему дому, и в салоне снова звучал тихий джаз. Я смотрел на этого молодого парня, который когда-то променял свою мечту на долг перед отцом, и думал о том, сколько раз в жизни мы проходим мимо людей, которые могли бы стать нашими ангелами, просто потому что не умеем или боимся спросить дорогу.

– А тот человек, который вас остановил, – спросил я, – вы с ним теперь друзья?

Он улыбнулся и кивнул:

– Он крестным стал у моего сына. У меня сейчас семья, жена, ребенок. И каждое воскресенье мы с ним созваниваемся. А в день, когда мы встретились, я всегда отвожу машину и мы едем на то место, где он меня остановил. Стоим, курим, смотрим на дорогу. Иногда я думаю: а ведь если бы он тогда прошел мимо, если бы подумал, что это не его дело, что чужой человек с больным отцом – это не его забота, меня бы сейчас здесь не было. И отца бы не было. И сына моего не было бы. А он взял и подошел. Спросил про вокзал. Случайно. А может, и не случайно. Я теперь во все случайности верю. В каждую.

Я расплатился, вышел из машины, но прежде чем захлопнуть дверь, спросил:

– А как его зовут?

– Алексей, – сказал он. – Его зовут Алексей. И знаете, он до сих пор носит ту же кепку. Говорит, что она счастливая. Может, и правда счастливая. Он в ней уже не одну жизнь спас.

Машина уехала, а я стоял на тротуаре и смотрел на уходящие в темноту огни, и думал о том, сколько таких историй происходит каждый день в этом огромном городе. Сколько раз случайный прохожий, задавший случайный вопрос, меняет чью-то судьбу. И как важно иногда просто не пройти мимо. Просто спросить дорогу. Или ответить на вопрос. Или сесть рядом на скамейку. Или сказать: «Я тоже хотел, но не пошел». Потому что никогда не знаешь, какое твое слово окажется тем самым, которое остановит человека на краю и приведет его к свету.

Глава 6.

Такси я поймал на Профсоюзной, в тот самый час, когда день уже окончательно сдал позиции ночи, а фонари зажглись не в полную силу, словно сомневаясь, стоит ли вообще разгонять эту промозглую тьму. Машина подъехала быстро, и я, открывая дверь, услышал, как из салона доносится голос – водитель с кем-то говорил по телефону, но увидев меня, быстро сказал: «Я перезвоню», и отключился. Это был мужчина лет шестидесяти, с густой сединой в волосах и лицом, которое трудно было назвать красивым, но оно запоминалось – с глубокими складками у рта и глазами, которые, казалось, видели гораздо больше, чем могли бы вместить.

Я назвал адрес, он кивнул и тронулся. Первые минуты мы ехали молча, и я уже привык к тому, что этот водитель, видимо, из неразговорчивых, но он вдруг спросил, не против ли я, если он включит приемник, потому что тишина в машине его почему-то сегодня угнетала. Я согласился, и из динамиков полилась какая-то старая, забытая мелодия, которую я не мог узнать, но она показалась мне удивительно грустной и светлой одновременно.

– Вы знаете, – сказал он, не оборачиваясь, – я эту песню на свадьбе танцевал. Сорок лет назад. С женой. Мы потом всю жизнь её слушали, пока она… ну, пока не перестали. А сегодня у меня был звонок. Зять звонил. Сказал, что дочь моя, Катя, решила разводиться. И я вот еду, слушаю эту песню и думаю: а ведь я их свадьбу помню. Они тоже под эту песню танцевали. Я тогда сидел, смотрел на них и думал: вот оно, счастье. Молодые, красивые, любят друг друга. А теперь развод. И главное, виноватых нет. Никто не пил, не бил, не изменял. Просто перестали быть нужны друг другу. Как моя любимая рубашка, которая висит в шкафу – хорошая рубашка, дорогая, но почему-то не надеваешь. И не потому, что она плохая, а просто привык. И она тебе уже не нужна, а выбросить жалко.