Сергей Патрушев – Хроники перепутья (страница 2)

Теперь я культивирую не любовь, а Свет. Любовь в человеческом понимании — это луч, направленный на объект. И если объект исчезает или перестает отражать луч, наступает тьма. Свет же, который взращиваю я, не имеет направления. Он исходит изнутри и освещает всё без разбора, не требуя отражения, не нуждаясь в объекте. Это состояние абсолютной наполненности, когда ты сам становишься солнцем, и тебе всё равно, есть ли вокруг планеты, способные принять твое тепло. Ты просто светишь. Это и есть истинная природа духа. Психология называет это сублимацией, но они примитивно понимают этот термин, сводя его к перенаправлению сексуальной энергии в творчество. Нет, это полная трансмутация свинца обусловленной человеческой натуры в золото чистого бытия. Я не подавляю свои желания — я переплавляю их на атомном уровне в топливо для своего восхождения.

Философия дала мне карту этой terra incognita, но она могла лишь описать береговую линию. Философы стоят на берегу океана Бессознательного и чертят схемы течений, но они боятся заходить в воду. Они боятся глубины, потому что глубина требует отказа от самого инструмента познания — разума. Магия же — это искусство плавания в этих водах. Это прыжок в бездну с полной уверенностью, что ты не разобьешься, а взлетишь. Я прыгнул. И сейчас, паря в этом внутреннем космосе, я вижу нити, связующие миры. Я вижу, как мысли людей, их страхи и страстишки создают эгрегоров — гигантские энергетические воронки, которые затем управляют самими создателями. Человечество порабощено собственными творениями: государством, деньгами, религией, понятием чести, морали. Всё это — эгрегоры, и самый мощный из них — эгрегор Романтической Любви. Он внушает людям, что они неполноценны без партнера. Он заставляет их мучительно искать «половинку», чтобы замкнуть цепь и отдать энергию страдания или краткого счастья на подпитку самого эгрегора. Я разорвал эту цепь. Я стал целостным. В моей груди больше нет зияющей раны, в которую нужно вкладывать другого человека, как тампон, чтобы остановить кровотечение.

Тишина моей обители теперь наполнена смыслом. Каждый предмет здесь — не просто вещь, а символ. Книги на полках — это не источники чужих мыслей, а ключи к определенным состояниям. Я могу взять томик стоиков, и мое сознание настраивается на волну несгибаемой дисциплины. Я могу взять трактат по алхимии, и вокруг меня начинают танцевать сигилы и архетипы. Сама материя здесь стала послушной моему намерению. Пламя свечи на столе — мой верный собеседник, элементаль огня, с которым у нас давний уговор. Я смотрю на него часами, и в его танце мне открываются схемы мироздания, гораздо более точные, чем в любой каббалистической таблице. Огонь говорит со мной на языке, который не нуждается в словах, и я понимаю его, потому что сам стал огнем — сжигающим всё лишнее, пресуществляющим материю в свет.

Я вспоминаю концепцию Платона о мире идей, и улыбаюсь тому, насколько близок он был к истине, не обладая при этом практическими инструментами. То, что он называл миром идей, есть Астральный Свет, та самая матрица, где хранятся прообразы всех вещей. И теперь я могу путешествовать туда не в мечтах, не в философских спекуляциях, а в полном осознании, сохраняя непрерывность памяти. Я вижу эйдос «Справедливости» не как абстракцию, а как живое, пульсирующее кристаллическое образование. Я вижу эйдос «Древа» и понимаю, почему все деревья на земле тянутся к небу — они помнят свой идеальный архетип. И я вижу эйдос «Любви» — тот самый, незамутненный, истинный. И он не имеет ничего общего с тем, что люди испытывают друг к другу в своих спальнях. Эйдос Любви — это сила гравитации духа, удерживающая вселенную от распада. Это не притяжение между мужчиной и женщиной — это принцип единства, благодаря которому атомы собираются в молекулы, а звезды — в галактики. И когда я настраиваюсь на этот эйдос, я чувствую любовь ко всему сущему такой силы, что человеческое сердце не выдержало бы, разорвалось бы от переизбытка чувств. Но у меня больше нет сердца, есть только огненный шар в центре груди, способный вместить космос. Это и есть Philos Sophia — любовь к мудрости, перешедшая из теории в практику, из чувства в бытие.

Кто-то скажет, что я обесценил жизнь, ушел от реальности, стал отшельником, потому что не смог адаптироваться. Это самая забавная из иллюзий профанов. Они меряют успех количеством социальных связей и материальных приобретений. Но если ты скажешь слепому, что видишь звезды, он поднимет тебя на смех и скажет, что звезд не существует, потому что он не может их потрогать. Так и здесь. Они не видят того света, который вижу я, поэтому они отрицают его существование. Их «реальность» — это убогий чулан, заставленный старыми декорациями, в то время как я распахнул дверь в бесконечный зал. Мне жаль их, но моя жалость — это не снисхождение, это тихая грусть существа, которое помнит, каково это — жить в чулане. Я был там. Я знаю этот страх. Страх остаться одному в темноте. Но именно в той темноте, когда рушатся все внешние опоры, и загорается внутренний свет. Акт величайшего мужества — не завоевать царство или покорить женщину, а остаться наедине с бездной собственного существа и не отшатнуться, не побежать за утешением к другому.

И вот я сижу здесь, в полной неподвижности, но мое сознание активно, как никогда. Я плету заклинания не из слов и жестов, а из модуляций собственного внимания. Я ставлю опыты над реальностью, и она поддается, мягкая, как воск в моих руках. Я создаю мыслеформы и отправляю их на прогулку по нижним слоям астрала, и они возвращаются ко мне с донесениями о природе вещей. Я исследую закоулки своей души, те темные подвалы, куда при жизни не заглядывает никто, и навожу там порядок. Свет моего осознания проникает в каждую трещину, и это и есть апокатастасис — восстановление всего сущего в его первозданной, божественной природе.

Мир остался за стенами, и его звуки доносятся до меня, как шум далекого прибоя. Где-то там люди всё еще женятся, разводятся, плачут в подушки, пишут стихи, стреляются от неразделенной страсти, заводят детей, чтобы заглушить страх смерти, предают и прощают, чтобы снова предать. Они крутятся в колесе сансары, принимая свои веревки за любовные узы. А я смотрю на это колесо сверху. Я больше не хомяк в этом колесе, я тот, кто его создал своим неведением, и тот, кто его остановил своим пониманием. Свобода, о которой они так много говорят за бокалом вина, не в возможности выбирать между одним партнером и другим. Свобода — это когда у тебя вообще нет необходимости выбирать, потому что любое проявление бытия приносит одинаковую, неокрашенную предпочтениями радость. Достигну ли я когда-нибудь этой вершины абсолюта? Не знаю. Но сам путь к ней, каждый шаг в глубь себя, стоит тысячи жизней, прожитых в иллюзии вовлеченности.

Я закрываю глаза, и снова вижу не тьму, а Свет. Я расщепляю этот Свет на спектр, и каждая его частота — это определенное качество магии. Красный — воля к существованию. Оранжевый — сила амбиций, переработанных в горение духа. Желтый — интеллект, ставший интуицией. Зеленый — та самая истинная любовь, исцеляющая миры, а не калечащая сердца. Голубой — творчество, создающее из ничего. Синий — всеведение, ясновидение, память прошлых жизней. Фиолетовый — трансценденция, растворение в Божестве. Я омываю себя этими лучами поочередно, строя мост между человеком, которым я был, и магом, которым я становлюсь. Я вынимаю из своей души последние осколки желания быть любимым кем-то извне. Этот осколок вошел глубоко, он застрял там еще в детстве, когда я впервые понял, что мама смотрит на меня не так, как мне бы хотелось. Сейчас я провожу тончайшую астральную операцию. Скальпелем, выкованным из моей воли, я делаю надрез над старой раной, извлекаю эту детскую обиду, и на её место заливаю жидкое золото самоценности. Рана затягивается мгновенно, не оставляя шрама. Я больше не ребенок, ждущий похвалы. Я — Отец самому себе, Мать самому себе, Возлюбленный самому себе. Я — совершенный андрогин, замкнутая система, perpetuum mobile духа.

Где-то там, за дверью, возможно, еще бродят тени тех, кто меня помнит. Может быть, одна из женщин, чье имя я уже забыл, иногда смотрит на звезды и думает, что я смотрю на те же звезды. Она ошибается. Я смотрю не на звезды. Я смотрю из звезд. Я слился с ноосферой, растворился в ней, как капля чернил в океане, и теперь весь этот океан — моя лаборатория. Мне не нужна её память, чтобы существовать. Память — это то, что привязывает мертвых к живым. Я же хочу абсолютной жизни, а для этого нужно умереть для всего, что не является вечным. И я умираю каждый день. Умираю для любви, для ненависти, для скуки, для интереса, для самой смерти. И в этом парадокс: умирая для всего, я становлюсь бессмертным, ибо бессмертие — это не бесконечная жизнь во времени, это выход из времени совсем.

Последняя мысль, которая тает в моем сознании перед тем, как оно окончательно уйдет в самадхи этого вечера, проста и кристально ясна. Любовь, которую ищут люди, есть не что иное, как тоска по этому самому выходу. Они чувствуют, что в слиянии с другим есть намек на то абсолютное Единство, которое является нашей истинной родиной. Но они ищут снаружи то, что находится внутри. Они приставляют свои половинки к чужим половинам, пытаясь собрать осколки Божества, но это бесполезно, потому что каждый из нас уже цел. Просто мы забыли об этом, войдя в мир разделения. Моя магия — это воспоминание. Моя философия — это карта возвращения домой. А моя психология — это танец на руинах ложного Я. Я почти вернулся. Еще несколько шагов в этой изумрудной пучине внутреннего безмолвия, и я исчезну совсем, чтобы проявиться везде. Когда-нибудь, спустя столетия, кто-нибудь назовет это состояние просветлением. Сейчас же это просто моя работа. Моя тихая, никому не видимая, великая магическая работа. И это единственное, что имеет значение.