Сергей Патрушев – Хранители времени (страница 2)

– Пойдем, – вдруг сказал Марат, резко вставая. – Пройдемся.

– Туда? – Леня кивнул на окно, за которым бушевала стихия.

– Именно туда.

Марат расплатился, не глядя на счет, просто сунув в папку черную карту без имени. Леня успел заметить цифру – она превышала его месячный заработок раза в три, а может, и в четыре. Он отвернулся, чтобы не видеть, чтобы не считать, чтобы не сравнивать. Когда они выходили в гардероб, Леня поймал свое отражение в огромном, в полстены, зеркале в тяжелой позолоченной раме. На фоне бархатных портьер и мраморных колонн его потертый пиджак выглядел почти вызывающе бедным, и он поспешил отвернуться, натягивая на плешивое драповое пальто, которое Марат, стоящий рядом в длинном кашемировом, будто и не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Улица ударила в лицо ледяным ветром и колючей крупой. Снег здесь, снаружи, был совсем другим – не тем торжественным, падающим за стеклом, а злым, секущим, норовящим забраться за шиворот. Ресторанная дверь за ними мягко, почти беззвучно закрылась, отсекая тепло, свет и ту жизнь, которая осталась внутри.

Они пошли вдоль набережной. Фонари горели мутно, сквозь пелену снега, отбрасывая на асфальт размытые желтые круги. Нева дышала тяжело, ворочалась под тонким льдом, и в полыньях у берега чернела вода – густая, маслянистая, живая. Снег падал в нее и исчезал мгновенно, будто его и не было.

Леня зябко кутался в пальто, втянув голову в плечи. Ботинки его, разношенные до состояния домашних тапочек, пропускали холод, и ноги быстро занемели. Марат шел рядом, засунув руки в карманы, и, казалось, не замечал погоды – или просто умел не показывать виду.

– Подожди, – остановился вдруг Марат у чугунной ограды.

Он смотрел на реку, на противоположный берег, где редкие огни окон мерцали сквозь снежную круговерть, как блуждающие огоньки. Леня встал рядом, держась за холодный, обледенелый чугун. Перила были увиты тяжелыми гирляндами, но огни в них не горели – только обледеневшие лампочки тускло поблескивали, набитые снегом.

– Ты знаешь, – заговорил Марат, не оборачиваясь, – я там, в Лондоне, часто вспоминал эту набережную. У нас Темза другая. Широкая, серая, деловая. А Нева – она живая. Она дышит, злится, любит.

Леня молчал. Он тоже любил Неву. Когда-то они с Маратом часами бродили здесь, спорили о вечном, курили дешевые сигареты и чувствовали себя частью чего-то большого и настоящего. Тогда им казалось, что весь мир у их ног, стоит только захотеть.

– Я тебя предал, – тихо сказал Марат, все так же глядя на реку.

Ветер выл в ушах, снег залеплял глаза, но Леня расслышал эти слова отчетливо, будто они были сказаны в полной тишине.

– Что?

– Я уехал. А ты остался. Я строил карьеру, пока ты… – Марат запнулся. – Пока ты выживал.

Леня хотел возразить, сказать что-то привычное, успокаивающее, но слова застряли в горле. Потому что это была правда. Горькая, как полынь, правда, которую они оба знали, но никогда не проговаривали вслух.

– Я не виню тебя, – наконец выдохнул Леня. – Ты шел за своей мечтой. Я за своей… не дошел.

– А ты дойдешь, – Марат резко повернулся к нему. В свете фонаря его лицо было странным – мокрым от снега, с блестящими глазами. – Я помогу.

Леня покачал головой. Снег сыпался на его шапку, на плечи, таял на щеках, смешиваясь с чем-то соленым, что вдруг выступило на глазах.

– Не надо, Мар. Не надо меня спасать.

– А я не спасаю. Я возвращаю долг.

– Какой долг?

Марат молчал долго, очень долго. Снег за это время успел припорошить его черное пальто белым, сделав похожим на статую, на памятник самому себе. Наконец он заговорил, и голос его звучал глухо, будто из-под земли:

– Помнишь тот рассказ, который ты написал перед самой моей поездкой? Про мальчишку, который ждал отца с войны сорок пятого, а отец не пришел, и он каждый день ходил на вокзал встречать поезда?

Леня помнил. Этот рассказ он писал три ночи подряд, не спал, не ел, только курил и строчил в общей тетради, а Марат сидел рядом и молчал, чтобы не мешать. Потом они вместе отправили рассказ в журнал.

– Его напечатали, – сказал Марат. – Через полгода после того, как я уехал. В «Новом мире». Ты знал?

Леня замер. Он не знал. Он переехал тогда, потерял старый адрес, почта не доходила, а потом ему стало не до журналов.

– Я узнал случайно, – продолжал Марат. – В интернете нашел. Хороший рассказ, Лень. Сильный. А потом я искал другие – и не нашел. Ты перестал писать. Из-за того, что не знал? Из-за того, что не получил подтверждения?

– Из-за того, что надо было жить, – тихо ответил Леня. – Работа, быт, мама болела… Потом похороны. На творчество времени не оставалось. Да и веры не осталось.

Они стояли на набережной, и ветер бросал им в лица пригоршни снега. А где-то вдали, за мостом, ухал ледокол, пробивая дорогу сквозь январь. И в этом звуке было что-то неумолимое, как само время.

– Я хочу, чтобы ты написал книгу, – сказал Марат. – Я издам. Любым тиражом, в любом оформлении. Просто напиши.

Леня смотрел на него и видел перед собой не преуспевающего бизнесмена в кашемире, а того мальчишку, который когда-то верил в него больше, чем он сам в себя. Снег падал между ними, белый, пушистый, бесконечный, и каждый снежинка была неповторима, как человеческая судьба.

– Я попробую, – сказал Леня. И эти два слова значили больше, чем все десерты мира.

Снег вдруг перестал быть злым. Он словно выдохнул, успокоился, и теперь падал медленно, плавно, крупными хлопьями, которые кружились в свете фонарей, как пух из разорванной перины. В наступившей тишине стало слышно, как где-то далеко, за мостом, лает собака, и как хрустит под ногами редких прохожих свежий, еще не утрамбованный наст.

Они пошли дальше, и Леня уже не чувствовал холода. В груди разгоралось что-то теплое, давно забытое – надежда, что ли. Марат шел рядом, и молчание их теперь было не тягостным, а тем особенным, дружеским, когда слова не нужны, потому что все главное уже сказано.

Они завернули за угол, туда, где набережная делала плавный изгиб, открывая вид на стрелку Васильевского острова. Ростральные колонны стояли во мгле, подсвеченные снизу прожекторами, и казались великанами, сторожащими сон города. И тут Леня увидел Ее.

Девушка стояла у самой воды, облокотившись на парапет, и смотрела вдаль, туда, где за снежной завесой угадывалась Петропавловская крепость. Она была в длинном пальто цвета кофе с молоком, перетянутом в талии широким кожаным поясом, и в ярко-алом берете, который горел на ее голове, как маленький костер посреди белой пустыни. Снег ложился ей на плечи, на берет, на ресницы, но она, казалось, не замечала этого – стояла неподвижно, будто изваяние, будто часть этого зимнего пейзажа, нарисованная тонкой кистью художника.

Леня остановился как вкопанный. Марат прошел еще несколько шагов и тоже замер, обернувшись на друга.

– Ты чего?

Леня не ответил. Он смотрел на девушку, и сердце его колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она была прекрасна той особенной, северной красотой, которую не встретишь на юге – тонкие черты лица, бледная кожа, большие глаза, в которых, казалось, отражается вся эта белая ночь, хотя ночь была далеко не белая, а самая что ни на есть зимняя, черная, пронзенная миллионами снежинок.

Девушка почувствовала взгляд. Медленно, словно нехотя возвращаясь из другого мира, она повернула голову и посмотрела на Леню. Взгляд ее скользнул по его потертому пальто, по дешевой шапке, по замерзшим рукам, и Леня готов был провалиться сквозь землю, сквозь набережную, сквозь лед Невы, только бы не видеть этого оценивающего взгляда.

Но она не отвернулась. Она смотрела ему в глаза, и в этом взгляде не было ни презрения, ни жалости – только спокойное, чуть удивленное любопытство.

– Вы не замёрзли? – спросил Леня, и голос его прозвучал хрипло, будто он неделю не разговаривал.

Девушка улыбнулась. Улыбка вышла чуть грустной, чуть отстраненной, как у человека, который привык быть один среди толпы.

– Замёрзла, – ответила она просто. – Но здесь красиво. Не могу уйти.

Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой, и в нем слышалось что-то такое, от чего у Лени внутри все перевернулось. Он сделал шаг вперед, потом еще один, приближаясь к ней, будто подчиняясь неведомой силе.

Марат остался стоять в стороне. Он смотрел на эту сцену с улыбкой, которая вдруг стала понимающей и чуть печальной. Он узнал это выражение на лице друга – так Леня смотрел когда-то на первые издания любимых книг, на редкие пластинки в магазине, на картины в Русском музее. Это был взгляд человека, который встретил прекрасное и боится спугнуть.

– Я Леня, – сказал он, останавливаясь в шаге от девушки. – А вы?

– Аня, – ответила она. – Очень приятно.

Она протянула руку в тонкой кожаной перчатке, и Леня пожал ее, чувствуя сквозь холод кожи тепло ее пальцев. Рукопожатие длилось секунду, может быть, две, но ему показалось – вечность.

– Вы здесь одна? – спросил он, кивнув в сторону пустынной набережной.

– Жду подругу, – Аня вздохнула, и пар от ее дыхания смешался со снегом. – Но она, видимо, не придет. Уже полчаса стою.

– Может быть, она застряла в пробках? – предположил Леня, хотя сам понимал, как глупо это звучит – какие пробки в такой снегопад, когда машин почти нет.

– Может быть, – согласилась Аня, но в голосе ее не было надежды.