Сергей Патрушев – Герой анимешного времени (страница 5)

Я плыл в этом свете, не имея тела, не имея веса, не имея ничего, кроме чистого сознания, и это было удивительно – не чувствовать тяжести собственных конечностей, не ощущать биения сердца, не нуждаться в дыхании. Впервые за всё время, с момента падения в этот мир, я перестал быть механизмом, перестал быть оружием, перестал быть даже человеком – я стал просто точкой восприятия, свидетелем, наблюдателем.

Свет постепенно редел, и сквозь него начали проступать очертания города. Но это был уже не тот город, который я покинул, шагая сквозь арку из чёрного камня. Он изменился. Дома, ещё недавно жавшиеся друг к другу в испуганном оцепенении, теперь стояли гордо, расправив свои стены, словно плечи, и в каждом окне горел огонь – не тот, жалкий, что я оставил в фонтане, а настоящий, живой, тёплый свет жилища, в котором ждут возвращения.

Улочки, петлявшие раньше хаотично, словно в попытке убежать от самих себя, теперь обрели стройность и логику – они вели к центру, к площади, к тому самому фонтану, где всё началось, и каждый камень мостовой сиял изнутри мягким, молочным сиянием, в котором проступали уже не тени прошлого, а обещания будущего.

Небесный океан надо мной тоже изменился. Тьма, клубившаяся на горизонте, исчезла бесследно, и теперь вода простиралась до самого края видимости, чистая, прозрачная, наполненная светом, идущим откуда-то сверху, из неведомого источника. Рыбы в ней уже не просто плыли – они танцевали, выписывая замысловатые фигуры, складываясь в хороводы, и их чешуя переливалась всеми цветами радуги, отражаясь в воде тысячами бликов, которые падали на город мягким, ласкающим светом.

Я опустился на землю у самого входа на площадь. Ноги мои, обретшие вновь плоть и тяжесть, ступили на тёплый камень, и я почувствовал, как город откликается на это прикосновение – лёгкая вибрация пробежала по мостовой, поднялась по стенам домов, ушла в небо и вернулась обратно тихим, певучим звоном, похожим на звук огромного колокола, только что закончившего свой бой.

Я сделал шаг, другой, и вдруг понял, что иду не один. Со всех сторон, из переулков, из подворотен, из дверей домов, которые только что были наглухо закрыты, выходили они. Тени. Но теперь это были не те тени, что служили Каге – это были тени освобождённые, обретшие плоть, обретшие жизнь. Мужчины и женщины, старики и дети, существа, похожих на которых я не видел никогда – с кожей цвета коры, с глазами, горящими, как угли, с волосами, струящимися, как вода. Они выходили и молча смотрели на меня, и в их взглядах не было ни страха, ни подобострастия, ни даже благодарности в том виде, в каком я её привык понимать. В их взглядах было узнавание. И принятие.

Высокий старик с лицом, изрезанным морщинами так глубоко, что в них могли бы спрятаться ручьи, подошёл ко мне и положил руку на плечо. Рука его была тёплой, живой, и от неё исходило ощущение невероятной, древней силы, с которой не стоило бы связываться, но которая сейчас была обращена ко мне самой дружелюбной своей стороной.

– Ты сделал то, что не удавалось никому, – сказал он, и голос его звучал, как шорох листвы в вековом лесу. – Ты не победил тьму. Ты исцелил её. Это разные вещи. Победить – значит породить новую тьму, которая придёт на смену старой. Исцелить – значит вернуть свет туда, где его не было тысячелетиями.

Я хотел ответить, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось внутри, слишком много вопросов, слишком много чувств, не нашедших ещё выхода. Старик понимающе кивнул и убрал руку.

– Иди, – сказал он. – Тебя ждут.

И толпа расступилась, открывая проход к центру площади, где всё так же горел костёр в сухой чаше фонтана, а рядом с ним сидели те, кого я оставил, уходя в свою последнюю битву.

Девочка поднялась мне навстречу. Она изменилась – или это я теперь видел её иначе? В ней не осталось и следа той вселенской усталости, что читалась в её глазах при нашей первой встрече. Теперь это был просто ребёнок – живой, любопытный, с горящими от восторга глазами и лёгким румянцем на щеках. Кимоно её, бывшее пыльным и выцветшим, теперь сияло чистыми, яркими красками, и бабочки на нём, казалось, вот-вот вспорхнут и улетят в небесный океан.

Зверёк, сидевший у неё в ногах, подбежал ко мне и принялся тереться о ноги, издавая тот самый низкий, вибрирующий звук, который я слышал впервые на этой площади. Но теперь в этом мурлыканье не было тревоги – только радость и безграничная, звериная преданность.

– Ты вернулся, – сказала девочка просто, и в этих двух словах поместилось всё – и тысячелетнее ожидание, и вера, которая не угасала даже тогда, когда угасло всё вокруг, и счастье, которое не нуждалось в объяснениях.

– Вернулся, – ответил я, и голос мой, на удивление, не дрогнул.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами горел костёр. Пламя его взметалось высоко вверх, почти касаясь небесной воды, и в нём, в этом пламени, я видел отражения всего, что со мной произошло. Свой серый мир, свой пустой балкон, свой прыжок в расколотое небо. Падение сквозь время, встречу с девочкой, пробуждение города, битву с Каге, прощение, которое оказалось сильнее мести. Всё это сплелось в единый узор, и узор этот был мной.

– Ты знаешь, что теперь будет? – спросила девочка, и в голосе её не было вопроса – было утверждение.

Я покачал головой. Я действительно не знал. Знал только, что обратной дороги в мой прежний мир нет. Да и не хотелось туда возвращаться. Там, за расколотым небом, осталась только пустота, которую я с радостью променял на эту новую, полную смысла жизнь.

– Город будет жить, – сказала девочка, и слова её падали в тишину, разносясь эхом по всей площади. – Люди, что были тенями, снова станут собой. Не сразу, не все, но постепенно. Свет, что ты зажёг, будет гореть вечно. А мы… – она запнулась на мгновение, и в глазах её мелькнуло что-то, похожее на смущение, – мы останемся с тобой. Если ты захочешь.

Я опустился на корточки и посмотрел ей в глаза. Теперь, когда из них ушла многовековая усталость, я мог разглядеть в них то, что было скрыто раньше. Они были не просто глазами ребёнка. В их глубине, в самом зрачке, горел тот же огонь, что и в костре. Тот же свет, что вёл меня сквозь тьму. Та же сила, что когда-то создала этот город и поддерживала его существование все эти тысячелетия ожидания.

– Кто ты? – спросил я, хотя ответ уже начинал формироваться в сознании сам собой.

Девочка улыбнулась, и улыбка её была такой тёплой, такой настоящей, что у меня защипало в глазах.

– Я – душа этого города, – ответила она просто. – Та, что осталась, когда все ушли. Та, что ждала. Та, что верила. А теперь… теперь я просто девочка, у которой наконец-то появился друг.

Зверёк, услышав слово «друг», радостно тявкнул и подпрыгнул, норовя лизнуть меня в нос. Я едва увернулся от его влажного, пахнущего озоном языка и рассмеялся. Впервые за долгое время – рассмеялся по-настоящему, от души, забыв о том, кто я и откуда пришёл.

Смех мой разнёсся по площади, отразился от стен домов, поднялся к небесному океану и вернулся обратно многократно усиленным, и вдруг, откуда-то с окраин, донёсся ответный смех. Потом ещё один. И ещё. Город смеялся. Люди, бывшие тенями, выходили из своих убежищ и смеялись вместе со мной, вместе с девочкой, вместе со зверьком, и в этом смехе не было истерики освобождения – была простая, человеческая радость жизни, которую они не знали тысячелетиями.

Мы просидели у костра до самого утра. Если, конечно, в этом мире можно было назвать утром тот момент, когда небесный океан посветлел, рыбы в нём замерли, перестав свой вечный танец, и откуда-то из-за горизонта, из-за края воды, начал подниматься свет. Не солнце – здесь не было солнца. Просто свет, чистый, белый, тёплый, заливающий город мягким сиянием, в котором все краски становились ярче, все тени исчезали, а воздух наполнялся ароматами цветов, которых я никогда не видел.

Девочка задремала, положив голову мне на колени. Зверёк свернулся клубком у неё в ногах и тихо посапывал, изредка подёргивая во сне пушистыми ушами. А я сидел и смотрел, как просыпается город.

Из домов выходили люди. Настоящие, живые, со своими заботами и радостями. Открывались лавки, и торговцы выставляли на прилавки товары – ткани невиданной красоты, фрукты, светящиеся изнутри, книги с переплётами из чешуи небесных рыб. Дети бегали по улицам, играя в салки, и смех их звенел колокольчиками. Где-то заиграла музыка – странная, непривычная для моего уха, но до мурашек красивая, вплетающая в себя шум ветра, плеск воды и пение птиц, которых я до этого момента даже не замечал.

Город жил.

И я вдруг с удивительной ясностью понял, что это и есть моё место. Не героя, не спасителя, не избранного. Просто человека, который оказался в нужное время в нужном месте и сделал то, что должен был сделать. А теперь – теперь я могу просто быть. Быть частью этого мира, этого города, этой новой, удивительной жизни.

Девочка пошевелилась во сне и что-то пробормотала. Я вслушался. Она говорила на том языке, что понимается сердцем, и слова её были просты и прекрасны:

– Ты останешься, правда? Ты не уйдёшь, как все они?

Я погладил её по голове, и волосы её, мягкие, как пух одуванчика, струились сквозь пальцы, оставляя на них едва уловимый аромат ночных цветов.