Сергей Патрушев – Герой анимешного времени (страница 3)

– Они не ушли, – прошептала девочка, и в её голосе, впервые с момента нашей встречи, прозвучал неподдельный, детский страх. – Они только притворялись. Ждали, когда пламя станет большим, чтобы съесть его целиком.

Зверёк зарычал громче, и его шерсть встала дыбом, превратив пушистый комок в ощетинившегося ежа, из кончиков игл которого вырывались тонкие, потрескивающие разряды.

А город вокруг нас начал меняться. Стены домов, только что светившиеся теплом и жизнью, побледнели, стали прозрачными, почти призрачными. Улочки, ещё минуту назад полные обещания новых открытий, сжались, сузились до размеров щелей, словно пытались спрятаться, забиться в самые дальние углы собственного существа. Даже камни под ногами потускнели, их внутренний свет померк, уступая место наступающей со всех сторон серости.

Я посмотрел на огонь. Он всё ещё горел ярко, даже ярче прежнего, но в его танцующих языках мне почудилась тревога. Пламя металось, бросалось из стороны в сторону, словно искало выхода, спасения, но не находило.

И тогда я понял, что должен сделать то, для чего меня сюда призвали. Не просто замкнуть круг. Не просто вспомнить. А защитить. Защитить этот хрупкий, только что родившийся заново мир от той самой тьмы, что когда-то уже погасила его сердце.

Я шагнул к огню и протянул руки к пламени. На этот раз оно не ласкало, оно жгло. Жгло по-настоящему, до боли, до крика, который застрял в горле и не находил выхода. Но я не отдёрнул руки. Потому что вместе с болью в меня вливалось знание. То самое, что было скрыто в этом мире с момента его создания, то, что ждало своего часа, своего носителя, своего героя.

Я увидел войну. Не ту, что бывает между людьми, а ту, что длится вечность между светом и его отсутствием. Увидел, как этот город пал не от меча или огня, а от предательства. Как тот, кому доверили хранить пламя, сам открыл ворота тьме, соблазнившись посулами власти над временем и пространством. Как его имя стёрли из памяти, как его образ развеяли по ветру, но тень его предательства навсегда осталась в трещинах на камнях, в скрипе ставен, в шепоте ветра, что бродит по опустевшим улицам.

Имя предателя было Каге. Тень. И теперь, когда пламя вновь зажглось, он возвращался, чтобы закончить начатое. Чтобы погасить свет навсегда и обратить этот мир в своё бесконечное, мёртвое царство.

Я отдёрнул руки от огня и уставился на свои ладони. Они были чёрными. Обожжёнными до угля, до состояния головешек. Но боли не было. Вместо боли в кончиках пальцев зарождалось что-то новое – холодное, острое, смертоносное.

Кожа на руках начала сходить, осыпаясь чёрным пеплом, а под ней проступало другое – металлический блеск, сложные механизмы, шестерёнки, которые вращались с немыслимой скоростью, порождая энергию, способную соперничать с самой тьмой.

Девочка смотрела на моё превращение со смесью ужаса и восторга. Зверёк замер, перестав рычать, и в его глазах, устремлённых на меня, читалось одно-единственное чувство – благоговение.

– Ты не просто герой, – выдохнула девочка, и слова её падали в тишину, как камни в глубокий колодец. – Ты – оружие. Самое сильное, что когда-либо создавал этот мир. Тот, кто придёт, когда круг замкнётся. Тот, кто вспомнит, когда все забудут.

Я смотрел на свои руки-механизмы, на свои пальцы-лезвия, и во мне боролись два чувства. Ужас от того, кем или чем я становлюсь, и ликование от осознания силы, которая теперь текла по этим новым, нечеловеческим жилам.

Тьма на горизонте тем временем подобралась совсем близко. Теперь я мог разглядеть её обитателей. Это были тени. Миллионы теней. Тени людей, зверей, домов, деревьев, целых миров – все они сплелись в единую, шевелящуюся массу, и в центре этой массы, как зрачок в бесконечном глазу, горело одно-единственное пятно света. Но свет этот был мёртвым, холодным, лунным – светом того, кто предал однажды и был готов предать снова.

Каге смотрел на меня. Сквозь тьму, сквозь расстояние, сквозь само время он смотрел прямо в мою душу, и в его взгляде читалась насмешка. Он знал, кто я. Знал, откуда я пришёл. Знал, что в моём мире я был никем, пустым местом, человеком без прошлого и будущего. И он не верил, что такой, как я, сможет ему противостоять.

Но он не знал одного. Того, что я успел понять, сидя на дне фонтана, глядя на огонь и слушая, как затихает в объятиях страха пробудившийся город. Он не знал, что в моём мире, в мире серости и безысходности, я научился одному – не сдаваться. День за днём, год за годом я просыпался и жил, хотя жизнь не давала для этого ровным счётом никаких причин. И это умение – просто продолжать, когда всё против тебя – было сильнее любого оружия, любой магии, любой тьмы.

Я сжал свои новые, металлические кулаки, и от этого движения по площади разнёсся звук, похожий на звон тысячи клинков, вынимаемых из ножен одновременно.

– Оставайся здесь, – приказал я девочке и зверьку, и голос мой звучал чужо, металлически, но в нём, где-то глубоко, всё ещё пробивалась та самая, человеческая, усталая нота.

Я шагнул навстречу тьме. Город за моей спиной затаил дыхание. Даже небесный океан замер, и рыбы в нём остановились, превратившись в неподвижные светящиеся точки.

Каге ждал. И битва, которой суждено было решить судьбу этого мира, начиналась.

Глава 5

Я шёл сквозь город, и каждый мой шаг отдавался гулким металлическим эхом в пустых улицах. Новое тело двигалось иначе, чем прежнее, человеческое – в нём не было привычной вялости, той ленивой грации усталого существа, к которой я так привык за двадцать три года серого существования. Вместо этого каждое движение отзывалось точным расчётом, выверенной мощью, словно внутри меня поселился идеальный механизм, для которого не существовало понятия «не могу».

Руки мои, превратившиеся в причудливое переплетение металла и энергии, пульсировали в такт с огнём, оставшимся позади. Я чувствовал его даже на расстоянии – тёплым, живым комочком где-то в той части сознания, что ещё не до конца подчинилась механической логике нового тела. Девочка и зверёк остались у костра, и я знал, что пока я жив, с ними ничего не случится. Эта уверенность пришла ниоткуда, просто возникла в голове законченной мыслью, не требующей доказательств.

Улицы, по которым я проходил, менялись на глазах. Город, чувствуя приближение битвы, готовился к ней по-своему. Дома, ещё недавно бывшие просто домами, теперь вытягивались, превращая свои стены в подобие крепостных укреплений. Окна затягивались плёнкой, похожей на поверхность мыльного пузыря, но твёрдой, как камень. Балконы втягивались внутрь, словно конечности испуганного животного, а крыши, наоборот, заострялись, обращаясь шпилями, готовыми пронзить любого, кто посмеет приблизиться сверху.

Камни мостовой под ногами перестали светиться. Теперь они были просто камнями – серыми, холодными, безжизненными. Вся энергия, что теплилась в них, ушла куда-то вглубь, в самые недра города, чтобы питать что-то другое, что-то большее, что готовилось к своему звёздному часу где-то под фундаментами.

Я миновал площадь, на которой когда-то, в прошлой жизни этого города, стоял рынок. Сейчас здесь было пусто, но в воздухе всё ещё витал запах пряностей, вяленой рыбы и чего-то сладкого, похожего на мёд, смешанный с цветочной пыльцой. Прилавки, давно покинутые торговцами, лежали на боку, их деревянные ножки подгнили, а кое-где и вовсе рассыпались в труху. Но среди этого запустения я заметил движение.

Маленькая ящерица, почти прозрачная, с переливающейся всеми цветами радуги чешуёй, выползла из-под опрокинутого лотка и уставилась на меня. В её глазах, похожих на две крошечные жемчужины, не было страха. Было любопытство и, как мне показалось, узнавание. Она склонила голову набок, словно спрашивая: «Тот ли ты, за кого себя выдаёшь?». Я не ответил, просто прошёл мимо, но краем глаза заметил, как ящерица метнулась следом, держась в тени домов, но не отставая ни на шаг.

За рынком начинался район, которого я раньше не видел. Узкие улочки здесь петляли так часто, что через полсотни шагов я окончательно потерял чувство направления, полностью доверившись внутреннему компасу, который вёл меня прямо к надвигающейся тьме. Дома здесь были ниже, приземистее, их стены покрывала не штукатурка, а настоящая кора – толстая, морщинистая, местами потрескавшаяся, из трещин которой сочилась густая, янтарная смола, пахнущая хвоей и ещё чем-то терпким, дурманящим.

Это были не просто дома. Это были живые существа, когда-то бывшие деревьями, но изменённые магией этого мира до состояния строений. Сквозь кору проступали очертания окон и дверей, но сейчас все они были плотно закрыты, запечатаны изнутри тем же древесным соком, что застывал на стенах янтарными потёками.

Из одного такого дома, самого старого на вид, с корой, покрытой глубокими шрамами, похожими на следы от ударов мечом, донёсся звук. Тихий, жалобный, похожий на плач ребёнка или на скулёж раненого зверя. Я остановился. Звук повторился, и теперь я отчётливо различал в нём слова. Не на языке девочки, не на том, что понимался сердцем, а на каком-то другом, древнем, почти забытом, но от этого не менее понятном.

«Не уходи. Не оставляй нас. Мы помним. Мы ждали. Мы верили».

Я подошёл к стене и прикоснулся к коре металлической рукой. В тот же миг перед глазами вспыхнуло видение. Тысячи, десятки тысяч существ – не людей, но разумных, прекрасных, светящихся изнутри тем же светом, что горел сейчас в костре на площади. Они жили в этом городе, в этих домах-деревьях, они пели песни под небесным океаном, они любили, творили, мечтали. А потом пришла тьма. И они не успели спрятаться. Они просто застыли, превратившись в то, что видел я сейчас – в дома, в камни, в тени на стенах. Их души остались здесь, пленённые собственными телами, и ждали. Ждали тысячелетиями. Ждали того, кто сможет их освободить.