Сергей Патрушев – Герой анимешного времени (страница 1)
Сергей Патрушев
Герой анимешного времени
Пролог: Герой анимешного времени
В то утро мир казался нарисованным акварелью по мокрому. Ливень, хлеставший всю ночь, наконец выдохся, оставив городу влажную, звенящую тишину. Воздух, густой и сладкий, стоял колодцем, и каждый звук тонул в нём, не находя отклика. Только с карнизов редкими хлопьями срывались запоздалые капли, разбивая лужи у подъезда на миллион концентрических кругов.
Я стоял на балконе двенадцатого этажа, вдавливая пальцы в холодный, мокрый металл перил. Внизу, в перспективе, спал микрорайон – серые коробки панельных домов, похожие на монолитные надгробия несбывшимся мечтам их обитателей. Где-то там, в этой геометрической правильности, затерялась и моя жизнь, аккуратно расчерченная на серые будни и тусклые выходные. Двадцать три года. Возраст, когда уже не веришь в чудеса, но ещё слишком молод, чтобы смириться с их отсутствием.
Всё изменилось в семь часов четырнадцать минут утра по местному времени.
Сначала я подумал, что у меня от недосыпа поехала крыша. Или что соседи сверху вновь затеяли ремонт и включили перфоратор прямо в стену реальности. Потому что небо… оно просто раскололось. Без грома, без вспышки, без единого звука. Просто вертикальная линия тьмы, настолько плотной, что она казалась материальной, прорезала серую утреннюю хмарь от зенита до самой линии горизонта. Края этого разрыва пульсировали, переливаясь цветом, которого не существует в природе – цветом боли, цветом восторга, цветом всего, что я когда-либо чувствовал сразу.
А потом из этой трещины хлынул свет.
Он не был похож на солнечный. Он был жидким, струящимся, он тёк в небо, как расплавленное золото, как чья-то гигантская слеза, и всё, чего он касался, менялось. Серые многоэтажки за его спиной обретали немыслимые, фантастические очертания, стёкла вспыхивали витражами, асфальт подёргивался изумрудной травой, а мусорные баки у подъезда превращались в причудливые артефакты, покрытые вязью незнакомых рун.
Я смотрел на это, и где-то в груди, там, где последние годы зияла холодная пустота, вдруг что-то ёкнуло, заныло, а потом взорвалось фейерверком. Это было чувство, которое я считал навсегда утерянным в детстве. Чистое, всепоглощающее предвкушение приключения.
Ветер, сорвавшийся с той стороны, ударил в лицо, пахнущий озоном, пыльцой неведомых цветов и терпкой, пьянящей свободой. Он трепал мои волосы, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Реальность вокруг наслаивалась, двоилась, истончалась, как старая киноплёнка, готовая вот-вот порваться. Я видел тени, которые не принадлежали домам и деревьям, слышал обрывки мелодий, что не могли родиться в этом мире, и чувствовал на губах привкус чего-то невероятно далёкого и забытого.
И тогда я понял. Это не апокалипсис. И не мираж. Это было приглашение. Крик о помощи или, быть может, безмолвный зов, адресованный лично мне. Тому, кто всё это время ждал, сам не зная чего, вглядываясь в экран монитора и мечтая о мире, где линии судьбы прочерчены ярче, а чувства не прячутся за маской иронии.
Мир замер в этой оглушительной, звенящей тишине. Даже капли перестали падать. Даже ветер застыл. Я разжал пальцы, вцепившиеся в перила, и сделал шаг назад, в свою пустую квартиру. А потом, не оглядываясь, шагнул вперёд – прямо в распахнутое настежь небо.
И время, всё это время, что я прожил зря, наконец, начало свой отсчёт.
Глава 2
Падение длилось вечность. Или одно мгновение. Здесь, в этом межмирье, время потеряло власть надо мной, рассыпавшись миллиардом светящихся песчинок, что неслись навстречу, пронзая тело насквозь, не причиняя боли, но оставляя после себя странное, щекочущее чувство узнавания. Каждая вспышка была чьей-то жизнью, чьей-то историей, сном или явью – я не мог отличить, да и не пытался. Я просто летел, раскинув руки, и впервые за многие годы не хотел, чтобы это закончилось.
А потом свет померк, и под ногами возникла твердь.
Она была тёплой. Камень, из которого сложена эта узкая улочка, дышал, как живой, храня в себе жар ушедшего дня и обещание ночной прохлады. Я поднял голову и замер. Надо мной, вместо привычного серого неба, простирался океан. Настоящий, бескрайний, тёмно-синий, с едва различимыми бликами далёких звёзд, он перекатывал свои ленивые волны там, где по законам любого другого мира полагалось быть атмосфере. Рыбы – огромные, светящиеся изнутри призрачным фосфорическим светом – неторопливо плыли по этому небесному простору, изредка ныряя в облака, которые здесь клубились, словно косяки серебристой сельди.
Город вокруг меня спал. Но спал странным, настороженным сном. Дома здесь не были похожи ни на что, виденное мною прежде. Причудливая смесь восточных пагод и европейских готических соборов, они взмывали вверх тонкими шпилями, стремящимися проткнуть брюхо небесной воды, а у земли разрастались тяжёлыми, приземистыми основаниями, поросшими мхом и вьюнами с листьями цвета индиго. Улицы, вымощенные этим живым камнем, петляли так затейливо, словно их прокладывал безумный картограф, вдохновлявшийся сном наркомана. И в этой запутанности, в этой неестественной, давящей архитектуре чувствовалась какая-то тоска. Будто город пытался убежать от самого себя, но каждый раз упирался в собственные стены.
Тишина здесь тоже была особенной. Не мёртвой, а… ожидающей. Она шевелилась, дышала, пряталась по углам, готовая в любой момент взорваться тысячью звуков. Я слышал, как где-то далеко, за пределами видимого, плещется вода о причал, как поскрипывают во сне вывески магазинов, на которых пляшут незнакомые, но почему-то понятные сердцу иероглифы, и как тихо, едва слышно, плачет ребёнок. Плач этот доносился откуда-то сверху, с одной из террас, залитых лунным светом, что пробивался сквозь толщу небесного океана причудливыми, танцующими бликами.
Я сделал шаг. Потом другой. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, он обволакивал, ласкал кожу, пах солью, йодом и чем-то ещё, неуловимо сладким, похожим на цветущую сакуру, хотя вокруг не было ни одного дерева. Мои лёгкие, привыкшие к выхлопным газам и городской пыли, захлёбывались этим непривычным коктейлем, и голова шла кругом, но не от дурноты, а от упоительного, пьянящего восторга.
Я шёл вперёд, повинуясь не разуму, а какому-то внутреннему зову, тому самому, что шепнул мне прыгнуть с балкона. Улочка вывела меня на небольшую площадь, в центре которой возвышался фонтан. Он не работал, и в его сухой чаше, на дне, усеянном потрескавшейся керамической плиткой, сидела девочка. Лет десяти, не больше. На ней было лёгкое, совсем не по здешней влажной прохладе, кимоно с разводами, напоминающими крылья бабочки, и она сосредоточенно водила пальцем по дну, выводя какие-то знаки.
Она не плакала. Звук, что я принял за плач, издавал не человек. Рядом с девочкой, на краю фонтана, сидел крошечный зверёк. Нечто среднее между котёнком и лисёнком, с огромными, немигающими глазами, в которых плескалась вселенская печаль, и пушистым хвостом, который он обвил своими же лапами. Именно из его приоткрытого рта и доносился тот самый щемящий, тонкий звук.
Девочка подняла голову и посмотрела на меня. В её глазах, неестественно больших для человеческого лица, отразился небесный океан с проплывающей мимо светящейся рыбой. И в них не было ни капли удивления, словно она ждала меня здесь всю свою недолгую жизнь.
– Ты пришёл, – сказала она. Голос её звучал негромко, но в этой звенящей тишине разнёся эхом по всей площади, отразился от стен спящих домов и ушёл куда-то вверх, к перевёрнутому небу. – А мы уж думали, никто не придёт. Совсем никто.
Она говорила на языке, которого я не знал. Но каждое слово было мне понятнее родного. Смысл проникал в сознание не через слух, а через что-то другое, древнее, спрятанное глубоко в подкорке.
Зверёк перестал скулить, уставился на меня своими бездонными глазищами и чихнул. Из его носа вылетела искра, на мгновение высветив дно фонтана, и я увидел, что именно рисовала девочка своим пальцем в пыли. Это был круг. Простой, неровный, детский круг. Но в центре его горел огонь. Маленький, не сжигающий, живой огонёк, который пульсировал в такт моему сердцу.
И в этот миг я понял, что дороги назад больше нет. И что всё, что было до – серые будни, пустой холодильник, одиночество в двенадцать этажей – было лишь предисловием. А эта книга, моя настоящая книга, только начиналась.
Глава 3
Огонёк в центре нарисованного круга жил своей особенной жизнью. Он не просто горел – он дышал, мерно пульсируя, и с каждым его вздохом тени на площади начинали танцевать, сплетаясь в причудливые узоры, которые тут же распадались, стоило лишь попытаться разглядеть в них хоть какой-то смысл. Девочка смотрела на меня снизу вверх, и в её огромных глазах, кроме отражения звёздного океана, плескалась такая бездонная усталость, какую не должен знать ребёнок. Усталость тех, кто слишком долго ждал и почти перестал надеяться.
Я хотел спросить её, где мы, кто она, что это за место, но слова застревали в горле, не в силах пробиться сквозь густой, тягучий воздух. Вместо этого я просто спустился в сухую чашу фонтана и сел напротив. Зверёк, похожий на помесь котёнка с лисёнком, настороженно покосился на меня, но с места не сдвинулся, лишь сильнее обхватил себя пушистым хвостом, словно боялся, что без этого защитного кольца рассыплется на части.