Сергей Патрушев – Душа пацана (страница 1)
Сергей Патрушев
Душа пацана
Глава 1. Солнце на перекошенном лице
Лифт не работал, и это было закономерно. Алексей поднялся пешком на восьмой этаж хрущёвки, чувствуя, как под ложечкой сосёт не столько от голода, сколько от едкой, выматывающей пустоты. Он открыл дверь своим ключом, вошёл в тёмный коридор и, не включая света, прислонился спиной к стене. Обои за его спиной были холодными и немного влажными. В квартире пахло пылью и почему-то мокрой газетой — запах бедности, который не выветривается никакими сквозняками.
Сегодня его снова уволили. Это было уже пятое место за последние полтора года. Он работал грузчиком на складе бытовой техники, и бригадир, красномордый мужик с вечно потными подмышками, вызвал его в конце смены и, глядя куда-то в стену, буркнул: «Извини, Лёха, сокращение. Ты парень исполнительный, но сам понимаешь, времена тяжёлые. Получи расчёт в бухгалтерии». Никакого сокращения не было, Алексей знал это точно. Просто вчера он случайно услышал, как бригадир договаривался с каким-то своим родственничком о трудоустройстве. Его место просто освободили. Вежливо, без скандала, поставив перед фактом, как выставляют за дверь надоевшего, но безобидного котёнка.
До склада была автомастерская, куда он устроился учеником механика. Ему нравилось копаться в железе, нюхать бензин и литол, чувствовать руками шершавые поверхности деталей. Но мастер, пожилой дядька с золотыми зубами и вечным перегаром, смотрел на него волком. Алексей не пил, не курил, не матерился через слово и не норовил надуть клиента на лишнюю копейку. Он был инородным телом в этом коллективе, где главным мерилом крутости было умение «раскурочить движок под шашлычок». Его подставили глупо и подло — подбросили в ящик с инструментами дорогой датчик, который якобы пропал со склада. Объяснять он ничего не стал. Ушёл молча, понимая, что оправдываться перед людьми, которые уже всё за тебя решили, — только попусту тратить воздух. Хозяин сервиса, жирный армянин, глядя на него с брезгливой усмешкой, сказал тогда: «Ты не механик, ты философ. Иди лечи душу, а машины мы без тебя починим». И это было обидно. Не потому, что оскорбил, а потому, что был по-своему прав. Душа у Алексея действительно была слишком тонкой для этого мира гаечных ключей и кувалд.
Самым обидным было даже не это. Больнее всего било по нервам то, что происходило этой весной, когда, казалось, небеса на мгновение разомкнули свинцовые тучи и показали ему кусочек настоящего, тёплого счастья. Её звали Лиза. Она работала бариста в маленькой кофейне на проспекте, куда Алексей забегал иногда выпить американо, когда ещё водились деньги. У неё были русые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого всё время выбивались прядки, серые, как невская вода, глаза и удивительная привычка морщить нос, когда она смеялась. Их роман был коротким и стремительным, как апрельский снегопад. Прогулки по набережной, остывший кофе, который они забывали пить, увлёкшись разговором, её холодные ладошки в его больших шершавых ладонях. Ему казалось, что он нашёл ту самую гавань, где можно бросить якорь и наконец-то перестать барахтаться в волнах одиночества. Она говорила, что он «не такой, как все», что его доброта — это атавизм, редкий дар, за который она его и полюбила. Он верил этим словам. Он носил их в себе, как святой оберег, когда опять оставался без работы, а на душе скребли кошки.
Предательство Лизы было каким-то анекдотичным, кухонным, отчего становилось ещё гаже. Он пришёл к ней без звонка, купив по дороге букет жёлтых тюльпанов — её любимых. Хотел сделать сюрприз, поддержать в трудную минуту, ведь накануне она жаловалась, что её тошнит от этой работы, от вечно орущего администратора и придирчивых клиентов. Дверь в её съёмную квартиру оказалась не заперта. Он вошёл тихо, хотел окликнуть, но из комнаты доносились звуки. Даже не стоны, а какое-то деловитое сопение, прерываемое короткими фразами. Мужской голос, низкий и уверенный, говорил: «Тебе удобно, малыш?». А её голос, который он так любил, отвечал: «Да, только дверь, кажется, открыта».
Алексей стоял в коридоре, всё ещё сжимая в руках влажные от уличного холода стебли тюльпанов, и смотрел на своё отражение в тёмном стекле серванта. Лицо у него было бледное и какое-то перекошенное, словно сквозь воду. Он аккуратно, почти бесшумно положил букет на тумбочку для обуви, вышел и прикрыл за собой дверь, стараясь, чтобы замок щёлкнул как можно тише. Она даже не узнала, что он приходил. Спускаясь по лестнице, он не чувствовал ничего, кроме звенящей, морозной ясности в голове. Ему хотелось не плакать, не крушить стены, а просто сесть на корточки и засмеяться. Господи, ну за что? За что снова эта дурацкая сцена в духе дешёвой мелодрамы? Он не искал её потом, не писал сообщений, не унижался вопросами: «Почему? Кто он?». Она сама через день набрала его номер, её голос дрожал: «Лёш, нам надо поговорить. Так вышло, я запуталась. Ты слишком хороший, понимаешь? С тобой надо быть идеальной, а я так не умею. Ты давишь своей чистотой». Вот так. Не пьёшь, не бьёшь, не изменяешь — и это становится обвинением. Ты давишь своей чистотой. Лучше бы ударил, честное слово, было бы не так нелепо.
Он не ответил ей тогда, просто сбросил звонок и зашёл в продуктовый магазин купить буханку самого дешёвого хлеба. Денег в кармане было ровно на батон и пол-литра кефира. И вот сейчас, стоя в тёмном коридоре своей квартиры на восьмом этаже, он вспоминал эти тюльпаны, этот скрип чужой кровати и слова о чистоте, которая якобы душит. Друзья? Какие друзья. Был у него один приятель, Серёга, с которым они с детского сада за одной партой. Серёга был тем ещё прохвостом, вечно вляпывался в истории, занимал деньги и пропадал. Алексей тянул его, тащил, как баржа тащит гнилую лодку. Месяц назад Серёга попросил его стать поручителем по микрозайму. Клялся мамой, что это «просто подпись», что он отдаст через неделю. Через неделю Серёга исчез, отключил телефон, а вчера Алексею позвонили из микрофинансовой организации и вежливым, кладбищенским голосом сообщили, что он должен солидную сумму. Сумму, которую ему сейчас даже представить страшно. Ирония судьбы: его предал последний человек, которого он считал товарищем. И сделал это не с ножом в подворотне, а банально, почти скучно — с помощью шариковой ручки и договора.
Алексей прошёл на кухню, не снимая обуви. Здесь было хоть немного светлее от уличных фонарей. Он открыл кран, набрал в стакан мутноватой тёплой воды и выпил залпом. В зеркале над раковиной он увидел своё лицо. Молодой ещё совсем парень, двадцать четыре года, а под глазами уже залегли глубокие серые тени. Каштановые волосы давно пора стричь, они торчат в разные стороны, придавая ему вид то ли художника-неудачника, то ли беспризорника. Взгляд затравленный, но странное дело — в самой глубине зрачков ещё теплился какой-то непотопляемый огонёк. Он смотрел на себя и не узнавал. Где тот пацан, который с золотой медалью закончил школу, который верил, что мир открыт перед ним, как свежий альбомный лист? Где его планы о техническом институте, о карьере инженера, которую пришлось бросить на третьем курсе, потому что умерла мать, и надо было выживать? Отец ушёл из семьи давно, канул в неизвестном направлении, даже на похороны бывшей жены не явился. И остался Алексей один. Один на один с этой чудовищной, равнодушной, железобетонной реальностью.
Он выложил из карманов куртки жалкие мятые купюры — его расчёт за последнюю неделю. Денег хватит на пару дней скромной еды и на проезд, если совсем не шиковать. Надо снова идти на поклон в центр занятости, вписываться в бесконечные списки безработных, обивать пороги отделов кадров, где на него будут смотреть как на пустое место. Надо будет как-то решать вопрос с долгом за Серёгу, иначе коллекторы и суды. Вся эта лавина проблем навалилась на него разом, сжала голову ледяными тисками. Воздух в кухне стал плотным, вязким. Обычный человек в такой момент либо запил бы горькую, уйдя в запой недели на две, либо озлобился на весь белый свет, начав мстить и крушить всё вокруг. А может быть, вышел бы на балкон и посмотрел вниз, на мокрый асфальт, с каким-то липким, тошнотворным любопытством.
Алексей стоял у окна, глядя на ночной двор, засыпанный неубранным мартовским снегом, который уже превратился в чёрное месиво. Во дворе компания подростков орала под гитару, фальшивя и матерясь. Жизнь кипела. Где-то там, за горизонтом, люди радовались, строили планы, занимали друг у друга деньги и не отдавали, целовались с чужими девушками и спали спокойно. А он стоял здесь, на своей кухне, у разбитого корыта, имея за душой лишь пару сотен рублей, предательство друзей, измену любимой и полное отсутствие перспектив. Положение было аховым. Таким аховым, что дальше просто некуда. Глубже дна не бывает. Это и было самое настоящее, холодное и склизкое дно.
И вот тут-то, среди этого безнадёжного, мёртвого космоса, произошла удивительная, почти не поддающаяся рациональному объяснению вещь. Сперва дрогнул уголок рта. Затем натянулись скулы. Губы, обветренные и сухие, растянулись в стороны, обнажая зубы. Алексей улыбался. Он улыбался своему отражению в тёмном стекле, и от этой улыбки по спине у него самого пробежал холодок, но это был холодок не страха, а какого-то странного, освежающего восторга. Он смотрел на себя — битого, униженного, кинутого всеми, кому доверял, — и улыбался так широко и открыто, словно ему только что сообщили о выигрыше в лотерею.