Сергей Патрушев – Душа пацана (страница 4)

По вечерам, возвращаясь домой, он продолжал ухаживать за своим ростком. Финиковая пальма, которую он в шутку прозвал Зинаидой, окрепла и выбросила ещё несколько ярко-зелёных листьев. Алексей купил для неё настоящий глиняный горшок, пересадил и поставил на самое светлое место. Поливал, опрыскивал, даже разговаривал иногда. Это могло показаться смешным, но ему было всё равно. В этом растении он видел себя. Такого же упрямого, живучего, тянущегося к солнцу сквозь любые преграды. Зинаида отвечала ему бурным ростом.

В один из таких вечеров, когда он сидел на кухне и, размешивая сахар в кружке с чаем, смотрел на пальму, в дверь неожиданно постучали. Алексей вздрогнул. Он не ждал гостей. Да и некому было к нему ходить. Серёга исчез, другие знакомые давно забыли о его существовании. Он подошёл к двери, глянул в глазок и обмер.

На лестничной площадке стояла Лиза.

В первое мгновение он хотел сделать вид, что его нет дома. Просто затаиться и подождать, пока она уйдёт. Но она постучала снова — тихо, неуверенно, словно сама сомневалась, имеет ли право здесь находиться. И он открыл.

Она стояла перед ним и выглядела совсем не так, как в их последнюю встречу в кофейне. Не было яркого макияжа, не было задорной улыбки. Лицо осунувшееся, под глазами тени, волосы собраны в небрежный хвост. Она мяла в руках старенький клатч и смотрела куда-то в пол.

— Привет, Лёш, — тихо сказала она. — Можно войти? Я ненадолго.

Он молча отступил в сторону и пропустил её в коридор. Она прошла на кухню, села на край табуретки, не раздеваясь, и долго молчала. Алексей сел напротив. Внутри у него боролись два чувства: старая, забытая боль от предательства и что-то новое, ещё не осознанное. Спокойствие? Безразличие? Он сам не мог понять.

— Я знаю, что не имею права приходить, — начала Лиза, и голос её дрогнул. — После того, что случилось. После того, как я с тобой поступила. Я просто хотела сказать... я хотела извиниться. Искренне. Ты этого не заслужил. Ты был слишком хорошим. А я дура. Полная дура.

Она замолчала, глотая слёзы. Алексей смотрел на неё и вдруг понял, что та прежняя, жгучая обида ушла. Её больше не было. Осталась только лёгкая, почти прозрачная грусть. Как воспоминание о чём-то, что было очень давно и с кем-то другим.

— Я не держу зла, Лиза, — сказал он спокойно, и сам удивился тому, насколько искренне звучат эти слова. — Всё, что ни делается, всё к лучшему. Ты была частью моей жизни. Хорошей частью. А то, что случилось потом... это был твой выбор. Я его принял.

Она подняла на него заплаканные глаза и долго всматривалась, словно пытаясь найти в его лице хоть каплю лжи или затаённой обиды. Не нашла.

— Ты изменился, — прошептала она. — Ты стал другим. Сильным. Спокойным. Я такой тебя не помню.

— Жизнь меняет, — ответил он просто. — Когда падаешь на самое дно, есть два пути: остаться там или оттолкнуться и всплыть. Я выбрал второе.

Они проговорили ещё около часа. Она рассказывала про свою жизнь, которая после расставания покатилась под откос. Тот мужчина, из-за которого она предала Алексея, оказался женат и бросил её через месяц. С работы её уволили за прогулы. Деньги кончились. Она осталась одна, в пустой съёмной квартире, с чувством вины, которое грызло её каждую ночь. Алексей слушал молча, не перебивая. Он не злорадствовал. Ему было искренне жаль её. Но это была совсем другая жалость — спокойная, человеческая, без примеси боли или желания вернуть прошлое.

Когда она ушла, он закрыл дверь и вернулся на кухню. Пальма Зинаида стояла на подоконнике и тянулась к вечернему свету. Алексей подошёл, погладил пальцем шершавый листок и тихо сказал:

— Ну вот, Зинаида. Одна история закончилась. Давай начинать новую.

На следующий день на стройке случилось важное. Заказчик приехал не один. С ним была девушка. Высокая, стройная, с короткой стрижкой и строгими чертами лица. На вид ей было чуть больше двадцати, и она держалась с той особой, врождённой уверенностью, которая бывает только у людей, выросших в достатке и родительской любви.

— Познакомься, Лёш, — сказал заказчик. — Это моя дочь, Алиса. Та самая, для которой дом строится. Хочет посмотреть, как идут дела, и, возможно, внести свои правки.

Алиса протянула руку. Пожатие у неё было крепким, почти мужским, а взгляд — прямым и изучающим.

— Наслышана о вас, — сказала она с лёгкой полуулыбкой. — Отец говорит, вы творите чудеса. Мне не терпится увидеть.

Алексей кивнул и провёл их по дому. Показывал выровненные стены, рассказывал про будущие полы, про то, какой цвет он подобрал для спальни. Алиса слушала внимательно, задавала дельные вопросы и, что удивительно, почти во всём с ним соглашалась. У неё был вкус. Тонкий, изящный вкус, который чувствовался в каждом слове.

— А можно мне тоже что-нибудь здесь сделать? — вдруг спросила она, когда они остановились в гостиной. — Ну, что-то своими руками. Понимаете, это ведь мой дом. Хочется, чтобы в нём была частичка меня. Не просто нанятые рабочие, а что-то личное.

Алексей задумался. Потом взял мастерок и кивнул на небольшой участок стены.

— Здесь будет декоративная ниша для камина. Хотите попробовать выложить кирпичную арку? Я покажу как.

И они работали вместе весь остаток дня. Алиса оказалась на удивление способной. Она пачкалась в растворе, смеялась, когда что-то не получалось, и снова бралась за дело. Алексей поправлял её руки, показывал, как держать мастерок, как выравнивать кирпич. И в какой-то момент он поймал себя на мысли, что ему просто приятно находиться рядом с ней. Не как с дочерью заказчика. А как с человеком. Как с женщиной.

С того дня Алиса стала приезжать на стройку часто. Иногда с отцом, иногда одна. Она привозила термос с горячим чаем и бутерброды, и они обедали вместе, сидя на перевёрнутых вёдрах. Разговаривали обо всём на свете. Оказалось, что она училась на дизайнера интерьеров, что любила живопись и японскую поэзию, что мечтала путешествовать, но пока боялась ослушаться отца. Алексей рассказывал о себе: о матери, о том, как бросил институт, о своих неудачах и о том, как важно не сдаваться. Она слушала, широко открыв глаза, и в её взгляде он читал не жалость, а настоящее, искреннее восхищение.

— Ты удивительный, Лёш, — сказала она однажды вечером, когда они сидели на крыльце и смотрели, как солнце садится за соседние дома. — Большинство людей после того, что ты пережил, сломались бы. Озлобились бы на весь мир. А ты... ты строишь. В прямом и в переносном смысле.

— Строить интереснее, чем разрушать, — ответил он, глядя на закат. — Разрушать легко. Разрушать любой дурак может. А чтобы построить, нужна вера. В себя, в людей, в будущее. Без этого — никуда.

Она помолчала, а потом тихо, почти шёпотом спросила:

— А любовь? Ты в неё веришь?

Вопрос повис в воздухе. Алексей долго смотрел на горизонт, где розовое небо переходило в густую вечернюю синеву. Потом повернулся к ней и сказал:

— Верю. Наверное, это единственное, во что стоит верить до конца. Без любви всё остальное — просто пустая работа. Можно построить сто домов, но если ты никого не любишь, это всего лишь стены. А когда любишь — это становится домом. Настоящим.

Алиса ничего не ответила. Но её рука, лежавшая на коленях, вдруг сама собой потянулась и накрыла его ладонь. Тёплую, шершавую от раствора и мозолей. Он не отстранился. Так они и сидели, пока последние лучи солнца не угасли за горизонтом, и в доме не зажглись огни.

Лето вступало в свои права. Дом рос и хорошел. Алексей закончил штукатурку, уложил деревянные полы, покрасил стены в тёплый, сливочный оттенок, который они вместе с Алисой выбирали в каталоге. Каминная ниша, выложенная когда-то её неумелыми руками, теперь смотрелась как произведение искусства. Каждый вечер он возвращался домой и первым делом шёл к пальме. Зинаида вымахала почти на полметра и выпустила пятый лист. Глядя на неё, Алексей думал о том, что жизнь — странная штука. Ещё полгода назад он стоял в этой самой кухне, безработный, преданный, никому не нужный, и улыбался своему отражению, потому что верил. Просто верил, что будет лучше. И оно стало лучше. Не сразу. Не по волшебству. Через мозоли, через пот, через бессонные ночи. Но стало.

Как-то вечером, когда работы в доме уже подходили к концу, Алиса приехала поздно. Одна. Без отца. Она вошла в почти готовую гостиную, где Алексей заканчивал крепить плинтус, и остановилась в дверях, оглядывая помещение. Долго молчала, а потом произнесла тихо и серьёзно:

— Знаешь, я должна признаться. Я приезжала сюда не только ради дома. Ты мне интересен. Как человек. Очень интересен. И я хочу, чтобы ты это знал.

Алексей выпрямился, отложил инструмент и посмотрел на неё. Она стояла посреди комнаты, освещённая мягким светом лампы, и казалась частью этого дома. Его частью. Словно всё это время он строил не для абстрактной девушки, а именно для неё. Для Алисы.

— Ты мне тоже интересна, — сказал он просто. — Но я хочу, чтобы ты понимала: я не богат. У меня ничего нет, кроме этого вот дома, который я строю для тебя, и ещё пальмы в горшке. Я не бизнесмен, не владелец заводов. Я обычный строитель. И скорее всего, твой отец будет против.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которая уже снилась ему по ночам, и шагнула ближе.