Сергей Патрушев – Чародейка зимнего леса (страница 5)

— Я просто та, кто здесь живёт, — ответила она, подходя к нему и подавая кружку с тёплым травяным отваром. — Меня зовут Мирра. А вы — странник. Я видела немало таких, как вы, когда ещё жила в деревне. Куда вы держите путь?

Странник взял кружку, и его пальцы на мгновение коснулись её руки. Прикосновение было мимолётным, но оба его заметили. По телу Мирры пробежала тёплая волна, и она поспешно отдёрнула руку, мысленно отругав себя за неловкость.

— Меня зовут Дарен, — сказал он, делая глоток. — И я не держу путь куда-то. Я держу путь откуда-то. Я бродяга. Путешественник без цели. Тот, кто не может усидеть на месте. И я, кажется, у вас в неоплатном долгу.

— Никакого долга нет, — покачала головой Мирра. — Вы просто поправляйтесь.

Но Дарен не торопился поправляться, и, честно говоря, Мирра была этому рада. Она так долго была одна, что теперь, когда в доме появился другой человек, она с удивлением обнаружила, как сильно ей этого не хватало. Дарен оказался на удивление лёгким и приятным собеседником. Он много путешествовал, видел далёкие города, высокие горы и бескрайние степи. Он рассказывал о своих странствиях тихим, спокойным голосом, и в его рассказах не было бахвальства, только тихая, созерцательная мудрость человека, привыкшего смотреть на мир широко открытыми глазами. Он говорил о закатах над южными морями, о том, какого цвета бывает песок в восточных пустынях, о странных обычаях северных народов. Мирра слушала, затаив дыхание. Её мир, сузившийся до стен лесного дома и Святилища Стихий, вдруг начал расширяться, наполняясь красками и образами. Дарен же, в свою очередь, жадно слушал её рассказы о травах, о языке зверей, о законах алхимии. Он не смеялся и не называл это колдовством. Он слушал с неподдельным интересом учёного, задавал точные, умные вопросы. Мирра поймала себя на том, что ей хочется рассказывать ему всё, делиться самым сокровенным.

Дни складывались в недели. Нога Дарена заживала с невероятной скоростью, чему он не переставал удивляться. Мирра объясняла это силой трав, но не говорила ему всей правды о квинтэссенциях. Она чувствовала, что это знание — слишком опасный дар, чтобы открывать его первому встречному, как бы сильно ни тянулось к нему её сердце. А сердце тянулось. Она замечала это каждый день. Она ловила себя на том, что ждёт его пробуждения, что выбирает для ужина ягоды покрупнее, что расчёсывает волосы тщательнее, чем обычно. Ей нравилось, как он смеётся — открыто, запрокидывая голову. Ей нравилось, как он, сам ещё хромая, вызвался наколоть ей дров и как серьёзно он это делал. Ей нравилось, как задумчиво он смотрит на огонь в печи по вечерам, и тихое, спокойное тепло, которое разливалось от него по всему дому. Рядом с ним её одиночество таяло, как снег под весенним солнцем, и на его месте распускалось что-то новое, нежное и трепетное.

Дарен тоже смотрел на неё иначе. В его серых глазах, когда он думал, что она не видит, появлялась глубокая, затаённая нежность. Он наблюдал, как она работает в своём садике, как она разговаривает с белками, как сосредоточенно хмурится, смешивая свои снадобья, и в его душе происходило то, чего он не испытывал уже много лет. Он, бродяга, у которого не было дома, вдруг ощутил, что дом — это не стены и не крыша. Дом — это этот лес, этот замшелый сруб и эта женщина с глазами цвета лесного мха, которая спасла ему жизнь.

Всё изменилось в один из тёплых майских вечеров. Дарен уже почти не хромал и помогал Мирре перекрывать кусок крыши, повреждённый ветром. Они работали вместе, слаженно, почти не разговаривая, понимая друг друга с полуслова. Когда работа была закончена, они, усталые и довольные, сели на крыльце, глядя, как солнце садится за верхушки елей. Воздух был напоён ароматом хвои и цветущей черёмухи. В кустах заливался соловей. Мирра сидела, откинувшись на перила, и чувствовала странную, щемящую грусть. Дарен скоро уйдёт. Его рана зажила. Он странник, его дом — дорога. Он не останется здесь, в лесной глуши, с ней. Эта мысль была невыносимой. Она так привыкла к нему. Она так… Дальше она боялась додумывать.

— Мирра, — вдруг негромко позвал Дарен. Его голос был серьёзным и немного охрипшим.

Она повернулась к нему. Он смотрел не на закат, а на неё, и в его взгляде была такая напряжённая, сосредоточенная глубина, что у неё перехватило дыхание.

— Я должен сказать тебе кое-что, — продолжил он. — Я ведь действительно думал, что умру. Там, в овраге. Я лежал на снегу, истекал кровью и смотрел в небо. И знаешь, о чём я жалел больше всего? Не о том, что не увижу южных морей или пустынь. Я жалел, что так и не нашёл места, с которого не хотелось бы уходить. Я всю жизнь бежал от чего-то. От себя, от прошлого, от людей. Я думал, что свобода — это отсутствие привязанностей. А оказалось… — Он замолчал, подыскивая слова. — Оказалось, что свобода — это когда ты выбираешь свои оковы. И я… Я, кажется, нашёл место, от которого не хочу уходить. И человека, от которого не могу оторвать взгляд.

Мирра замерла. Её сердце колотилось так громко, что ей казалось, он слышит его стук. Она хотела что-то ответить, но слова застряли в горле. Дарен медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку и нежно, кончиками пальцев, коснулся её щеки. От его прикосновения по всему её телу разлилось тепло, чистое и сильное, как «Серебряный огонь», но во сто крат более могущественное.

— Если ты скажешь мне уйти, — прошептал он, — я уйду. Я не причиню тебе зла. Но если ты позволишь мне остаться… Я никогда не видел такой души, как у тебя, Мирра. Ты светишься. Ты исцелила не только мою ногу. Ты исцелила что-то во мне, что было сломано очень давно.

Мирра смотрела в его серые глаза, полные надежды и страха, и видела в них отражение собственной души. Она, которую прогнали с камнями, она, которую называли ведьмой, она, привыкшая доверять только белкам и зайцам, вдруг поняла, что перед ней — не враг. Перед ней — судьба. И она больше не хотела быть одна. Она подалась вперёд и сама, первая, робко и нежно поцеловала его в уголок губ. Это было её «да». Её самое главное алхимическое превращение — превращение одиночества в любовь.

Дарен порывисто обнял её, прижал к себе, уткнувшись лицом в её волосы. Они сидели так, на крыльце, пока ночь окончательно не опустилась на лес, а соловей не смолк, уступив место тихому шёпоту влюблённых. Ветви старого дуба, хранившего в своём дупле страшные секреты, тихо шелестели над ними, благословляя этот союз. Белки, устроившиеся на ночлег под крышей, довольно посапывали. Старый заяц, свернувшись калачиком в ногах у хозяев, дёргал ушами во сне, видя, наверное, самую счастливую морковку. А двое людей сидели, обнявшись, и для них в целом мире не существовало ничего, кроме биения двух сердец, наконец-то нашедших друг друга.

Глава четвёртая. Дары далёких земель

Прошло несколько дней, а Мирра всё ещё не могла привыкнуть к тому, что в её доме поселилось счастье. Оно было осязаемым, почти материальным. Оно просыпалось вместе с ней на рассвете, когда она, ещё сонная, поворачивала голову и видела на соседней подушке спокойное, мужественное лицо Дарена. Оно плескалось в ведре с родниковой водой, когда они, смеясь, брызгались друг в друга, умываясь на заднем дворе. Оно потрескивало в печи вечерами, когда они сидели рядом, глядя на огонь и разговаривая обо всём на свете. С приходом Дарена дом перестал быть просто укрытием. Он стал гнездом. И пусть стены его по-прежнему поросли мхом, а окна были затянуты мутными пузырями, для Мирры он теперь был роскошнее королевского дворца.

Она всё ещё немного боялась поверить в происходящее. Иногда, когда Дарен уходил колоть дрова или проверять силки, которые сам же и смастерил, Мирра ловила себя на том, что замирает и прислушивается — не послышится ли снаружи злой окрик, не мелькнёт ли за деревьями огонь факела. Она помнила, чем закончилась её прошлая жизнь среди людей. Но Дарен был другим. Он никогда не смотрел на неё с подозрением. Он никогда не называл её «ведьмой» и не вздрагивал, когда она заговаривала с пролетавшей мимо сойкой. Напротив, он смотрел на неё с тихим восхищением, словно на чудо, которое ему выпала честь лицезреть. И от этого взгляда её страх постепенно таял, уступая место глубокому, спокойному доверию.

В то утро Дарен поднялся раньше обычного. Мирра сквозь сон услышала, как он осторожно, стараясь не шуметь, вышел во двор. Потом донёсся стук — он что-то перекладывал в дровяном сарае, где хранил свои дорожные вещи. Мирра улыбнулась, потянулась и осталась лежать, наслаждаясь запахом утреннего леса, просачивавшимся в приоткрытую дверь. Когда Дарен вернулся, она уже сидела за столом, расчёсывая волосы костяным гребнем.

— Мирра, — сказал он, и в его голосе прозвучала какая-то новая, торжественная нота. — Я хочу тебе кое-что показать.

Он поставил на стол свой заплечный мешок — тот самый, с которым он пришёл в день их первой встречи, тощий и потрёпанный. Но теперь мешок был туго набит и заметно потяжелел. Мирра с любопытством отложила гребень. Она никогда не спрашивала Дарена о его прошлом, не допытывалась, что он носит с собой. Ей было достаточно его самого. Но теперь, видя его загадочную улыбку, она ощутила острый, детский интерес.