Сергей Патрушев – Чародейка зимнего леса (страница 4)

Снег начал таять, обнажая чёрную, влажную землю, и Мирра вышла на крыльцо, глубоко вдыхая влажный, пьянящий воздух. Белка, та самая, первая, сидела у неё на плече. Старый заяц, почуяв весну, выполз из дома и осторожно пробовал лапой проталину. Лес просыпался. Просыпалась и Мирра. Из одинокой чародейки, изучавшей алхимию от тоски, она превратилась в настоящую Хранительницу Стихий, чьё сердце, закалённое страданием, было единственным достойным сосудом для этой древней, невероятной силы. И где-то в глубине души она чувствовала, что эти знания пришли к ней не случайно. Что мир, изгнавший её, возможно, скоро будет нуждаться в ней. Но пока, в эти первые дни таяния снегов, она просто стояла и слушала, как поёт пробуждающаяся вода, и была почти счастлива.

Глава третья. След на снегу

Весна в тот год пришла так же внезапно, как и зима. Снег, ещё недавно казавшийся вечным, истаял всего за несколько дней, обнажив бурую, слежавшуюся листву и робкую зелень первых ростков. Лес наполнился шумом — звоном капели, журчанием ручьёв, гомоном вернувшихся птиц. Мирра просыпалась теперь не от холода, а от лучей солнца, пробивавшихся сквозь затянутые бычьим пузырём окна и рисовавших на дощатом полу золотые квадраты. В такие утра ей казалось, что всё плохое осталось позади, похороненное под снегом, и новая жизнь, которую она построила своими руками, будет длиться вечно. Но судьба, как она уже успела убедиться, всегда держит в рукаве неожиданность. И этой неожиданностью суждено было стать человеку.

Случилось это в середине апреля, когда лес окончательно ожил, а на ветках набухли клейкие почки. Мирра с утра работала в своём Святилище Стихий. После открытия трёх великих квинтэссенций — «Серебряного огня», «Изумрудной сути» и «Теневой крови» — она стала ещё осторожнее. Она больше не экспериментировала бездумно, понимая, что любая ошибка может дорого обойтись не только ей, но и всему лесу. В то утро она занималась составлением простой, но изящной мази от суставной боли для старого зайца, который с приходом сырости начал прихрамывать. Она смешивала топлёный барсучий жир с микроскопической, разбавленной в тысячу раз каплей «Изумрудной сути», когда заяц вдруг насторожился. Его уши, обычно вяло свисавшие, встали торчком. Он замер, уставившись на дверь, и тихо, предупреждающе застучал задней лапой по полу. Белки, возившиеся на чердаке, мгновенно смолкли.

Мирра отставила ступку и прислушалась. Сначала она не услышала ничего, кроме привычного шума леса. Но затем её ухо, за долгие месяцы одиночества ставшее чутким, как у дикого зверя, уловило посторонний звук. Это был не зверь и не птица. Это был человек. Кто-то шёл через лес, и шёл он неуверенно, то и дело останавливаясь, словно не зная дороги. Хруст валежника под сапогами, тяжёлое, сбивчивое дыхание, иногда приглушённый стон. Мирра ощутила, как сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Её первым побуждением было спрятаться. Деревенские? Нашли? Пришли закончить то, что начали? Она метнулась к окну и осторожно выглянула наружу.

По едва заметной тропе, которую она протоптала к роднику, шёл человек. Он был один. И он явно не был охотником или дровосеком из деревни. Высокий, широкоплечий, но исхудавший до крайности, одетый в дорожный плащ, когда-то, видимо, добротный, а теперь превратившийся в лохмотья. За спиной у него болтался тощий заплечный мешок, в руке он сжимал длинную палку, на которую тяжело опирался. Шёл он медленно, с трудом переставляя ноги, и Мирра заметила, что он хромает, подволакивая правую ногу. Его лицо, обросшее светлой, неухоженной бородой, было бледным, почти серым, а глаза лихорадочно блестели. Это был не преследователь. Это был страдалец. Обычный бродяга, странник, путешественник, заблудившийся в Великом лесу и находящийся на последнем издыхании.

Страх Мирры сменился острой, щемящей тревогой. Она видела, что человек едва держится на ногах. Ещё немного, и он упадёт замертво прямо у её порога. Вся её душевная доброта, всё то, за что её когда-то ненавидели и чего она в себе не могла побороть, мгновенно вырвалось наружу, заглушая осторожность. Она распахнула дверь и выбежала на крыльцо. Незнакомец, увидев её, замер. Он смотрел на неё с изумлением, смешанным с недоверием, словно перед ним возникло видение, мираж, порождённый усталостью и голодом. Из тёмного, замшелого дома, стоящего посреди глухого леса, вышла молодая женщина — высокая, стройная, с распущенными русыми волосами, в которых запутались солнечные лучи. Она была красива, но красотой неброской, лесной, естественной, как цветок шиповника. От неё веяло таким теплом и участием, что путник, сам того не ожидая, вдруг почувствовал, как из груди вырывается вздох облегчения.

— Помоги… — прохрипел он пересохшими губами, сделал ещё один неверный шаг и начал заваливаться вперёд.

Мирра подхватила его, не дав упасть. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем казался на вид. От него пахло дорогой, пылью, потом и горьким запахом воспалённой раны. Она, напрягая все силы, втащила его в дом и уложила на лавку у печи. Только теперь она смогла разглядеть его как следует. Это был мужчина лет тридцати, с мужественными, грубоватыми чертами лица, которые смягчала сеть мелких морщин вокруг глаз — след то ли частых улыбок, то ли долгих лет под солнцем и ветром. Его руки, лежавшие на груди, были большими и сильными, но сейчас они бессильно сжимались в кулаки. Правая штанина ниже колена была разорвана и пропитана засохшей, почерневшей кровью. Мирра осторожно разрезала ткань своим костяным ножом и ахнула. Голень распухла, кожа вокруг рваной раны покраснела и лоснилась, от неё исходил жар. Началось воспаление. Ещё день-два, и странник бы умер от заражения крови.

В этот момент всё то, чему она научилась за свою одинокую зиму, обрело смысл. Её алхимия нужна была не для забавы и не для того, чтобы прятать страшную силу в дупле дуба. Она была нужна для этого самого мгновения — чтобы спасти жизнь. Мирра бросилась в лабораторию. Её руки двигались с молниеносной точностью, которую дают только месяцы упорных упражнений. Она схватила пузырёк с сильно разбавленным «Серебряным огнём», добавила три капли в настой ромашки и коры ивы, смешала с мазью «Зимний поцелуй», усиленной крупицей «Изумрудной сути». Это была сложная, опасная комбинация, которую она никогда раньше не пробовала, но сейчас у неё не было времени на сомнения. Чутьё подсказывало ей правильные пропорции. Она осторожно промыла рану странника, стараясь не обращать внимания на его глухие стоны, и нанесла мазь. А затем, поднеся ладони к его ноге, она сделала то, что умела делать с детства — она зашептала. Не заклинания, а слова утешения и покоя, обращённые к его телу, к его духу, к самой жизни, которая ещё теплилась в нём. Она просила его не сдаваться. Она говорила с его болью, как говорила когда-то со снегом, как говорила с камнем. И боль, словно дикий зверь, приручённый ласковой рукой, начала отступать.

Жар спал уже через час. Краснота вокруг раны начала бледнеть на глазах. Странник перестал метаться в бреду и провалился в глубокий, целительный сон. Мирра сидела рядом с ним всю ночь, меняя компрессы и вслушиваясь в его дыхание. Старый заяц, поначалу отнесшийся к чужаку с подозрением, к утру уже мирно спал у его ног, а белки то и дело спускались с чердака, чтобы посмотреть на невиданное зрелище — ещё одного человека в их доме. Мирра смотрела на спящего странника, и её душа наполнялась сложным, незнакомым чувством. Она так давно не видела людей. Она боялась их и ненавидела. Но этот человек не был похож на деревенских. В его лице, даже во сне, не было злобы и страха. Была только усталость и какая-то глубокая, запрятанная внутрь печаль. Она поймала себя на том, что разглядывает его слишком долго, и смутилась, отведя взгляд.

Очнулся он на следующий день ближе к полудню. Солнце стояло высоко, и в доме было светло и тепло. Мирра в этот момент толкла в ступке сушёные ягоды черники, сидя на скамье у окна. Она услышала шорох, подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Глаза у него оказались серыми, цвета грозового неба, и в них сейчас читалось безмерное удивление. Он смотрел на неё, на залитую солнцем комнату, на развешанные под потолком пучки трав, на любопытную беличью мордочку, выглядывающую из-за печной трубы.

— Где я? — спросил он. Голос его был слабым, но уже не хриплым.

— В моём доме, — просто ответила Мирра. — В самой чаще Великого леса. Вы забрели очень далеко от людских дорог. Вас принесли ноги, но они же вас чуть и не погубили. Что с вами случилось?

Странник медленно, с трудом приподнялся на локтях и осмотрел свою перевязанную ногу.

— Я должен был умереть, — сказал он, и в его голосе прозвучала не благодарность, а странная, горькая констатация факта. — Я шёл через Сумеречный овраг. Там ещё лежит снег. Под ним оказалась яма, старая ловушка на медведя. Я провалился, и острый кол проткнул мне ногу. Думал, всё, конец. Выбрался кое-как. Шёл наугад. А потом увидел дым над деревьями и пошёл на него. И вышел к вам. Кто вы? Лесная колдунья? Дух этого места? Или просто добрая женщина?

Мирра слегка улыбнулась. Вопрос был задан без страха, с искренним любопытством.