Сергей Патрушев – Чародей: Тень у трона (страница 2)

— Посол Торвальд, — произнес Аллард, и его тихий, спокойный голос разнесся по залу с удивительной ясностью, будто он говорил каждому на ухо, используя какую-то хитрую акустическую магию. — Вы позволите небольшое уточнение?

Торвальд медленно обернулся к нему всем корпусом, не поворачивая головы — еще один жест пренебрежения. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с брезгливостью. При дворе Алларда знали под множеством кличек. Одни, за глаза, называли его «Канцелярской Крысой», намекая на его происхождение из низов и любовь к бумажной работе. Другие — «Пауком», за его умение плести сети из законов и параграфов, в которые попадались те, кто имел неосторожность считать себя выше правил. Третьи — «Человеком-Параграфом», за его почти сверхъестественную способность помнить наизусть весь свод законов королевства. Но кем бы его ни считали, боевым магом он не был. Он был чем-то иным, чем-то, чего Торвальд, человек войны и грубой силы, просто не мог понять. А то, чего он не понимал, он презирал.

— Уточнение, чародей? — хмыкнул посол, и в его тоне явственно прозвучало слово «бумагомаратель», хотя он его и не произнес. — Мне казалось, я выразился предельно ясно. Даже твои крючкотворские мозги должны были это уразуметь.

— О, безусловно. — Аллард сделал несколько шагов вперед, и звук его шагов был тих и размерен. Он остановился ровно на равном удалении от трона и от посла, создавая идеальный треугольник напряжения, центр которого занимал он сам. Это был просчитанный жест, постановка сцены. Он знал, что геометрия власти так же важна, как и слова. — Ваша речь была образцом ясности. Я восхищен вашим умением излагать мысли столь... непосредственно. Просто я, будучи скромным служителем буквы закона, заметил в ваших аргументах одну... кхм... юридическую деликатность.

Король на троне встрепенулся, ухватившись за эту соломинку, словно утопающий. В его глазах затеплилась надежда, смешанная с мольбой, обращенной к Алларду. «Сделай что-нибудь», — беззвучно молил он, и в этом безмолвном крике о помощи было столько отчаяния, что Аллард на мгновение ощутил укол совести. Он не был циником, хотя многие считали его таковым. Ему было жаль старика на троне. Но жалость — плохой советчик в политике. Он здесь не для того, чтобы спасать короля. Он здесь, чтобы спасать королевство.

Торвальд скрестил руки на груди, демонстративно поигрывая бицепсами. Мышцы бугрились под тканью мундира, словно пушечные ядра, обтянутые сукном. Это был жест сильного человека, уверенного в своей физической мощи, жест, рассчитанный на запугивание.

— И какая же деликатность, позвольте спросить? Вы, законники, вечно пытаетесь выиграть на словах то, что проиграли на поле боя. Это жалко, чародей. Жалко и недостойно.

— Вот именно, — мягко улыбнулся Аллард, и от этой улыбки, от этого движения губ, не затронувшего глаз, несколько придворных дам поежились. Они знали, они видели такое раньше. Когда Чародей Аллард улыбается вот так, уголками губ, холодно и почти ласково, в воздухе начинает пахнуть паленым. — На поле боя. Вы часто апеллируете к реалиям войны, к силе, к вашему недавнему успеху у Багряного Брода, где, насколько мне известно, ваши войска, мягко говоря, не проявили милосердия к пленным. Но дипломатия, господин посол, это не продолжение войны иными средствами. Это — искусство. Искусство, зиждущееся на фундаменте права. А право, — он слегка постучал тростью по полу, как профессор указкой по кафедре, — опирается на точность формулировок. На букву. На то, что написано, а не на то, что подразумевается.

Он повернулся к королю и поклонился — с безупречной формальностью, с той глубиной и выверенностью поклона, которую предписывал протокол и на которую посол не сподобился. Его спина согнулась ровно настолько, насколько требовал этикет, а трость осталась в идеально вертикальном положении.

— Ваше Величество, с вашего позволения, я хотел бы представить доказательство того, что уважаемый посол не имеет права голоса в этом зале. Не имеет права даже находиться здесь в качестве дипломатического представителя. Его присутствие — это нарушение закона, действующего на протяжении семи десятилетий.

В зале поднялся шум, подобный порыву ветра, ворвавшемуся в открытое окно. Лорд-канцлер, дряхлый старик в парике, который съехал набок от волнения, выронил свиток, и тот покатился по полу, разматываясь длинной лентой. Королева-мать, сидевшая на скамье чуть поодаль, подалась вперед, сжав веер так, что побелели костяшки пальцев, унизанных траурными кольцами. Камергер судорожно зашептал что-то своему помощнику. Гвардейцы переглянулись. Никто не понимал, что происходит, но все чувствовали — что-то меняется. Что-то сдвинулось в самом фундаменте этого спектакля.

Торвальд же расхохотался. Это был грубый, лающий смех человека, уверенного в своей полной безнаказанности, смех, эхом отразившийся от сводов и вернувшийся обратно. Он смеялся долго, запрокинув голову, и его кадык дергался под слоем жира.

— Не имеет права голоса? — выдавил он сквозь смех. — Я — полномочный посол Суверенной Марки, уполномоченный эрцгерцогом Бранном говорить от его имени и принимать решения, имеющие силу государственных! Мои верительные грамоты подписаны кровью самого эрцгерцога, и эта подпись не может быть оспорена никем, даже вашим хваленым Континентальным арбитражем. Это нонсенс! — Его смех резко оборвался, словно отрезанный ножом. Лицо его в одно мгновение стало жестким и злым. — Если вы сейчас же не приведете свои слова к смыслу, чародей, я сочту это личным оскорблением. А вы знаете, чем отвечают на оскорбления в нашей стране.

Он сжал кулак, и на его пальцах заискрились рубины боевых перстней, каждый из которых был настроен на определенный тип атакующего заклинания. Угроза была недвусмысленной, прямой, как удар кинжала. Дуэль с таким противником для «бумажного» мага означала бы верную и мучительную смерть — разрыв аорты, остановку сердца, воспламенение крови в жилах. Боевые маги не знали пощады.

Но Аллард остался невозмутим. Он стоял, чуть перенеся вес на здоровую ногу, и его поза выражала абсолютное, безмятежное спокойствие. Только пальцы, державшие трость, чуть сжались — единственный знак того, что он не каменное изваяние, а живой человек. Он неторопливо извлек из внутреннего кармана своего камзола тонкую папку из тисненой кожи, перевязанную алой лентой с сургучной печатью. Папка была старая, потертая на углах, с выцветшим золотым тиснением — не та вещь, которую носят для красоты, а та, которую хранят десятилетиями, передавая из рук в руки.

— О, ваши верительные грамоты абсолютно подлинны, — согласился он, и его пальцы ловко развязали ленту, не повредив печати. — Как и полномочия, данные вам эрцгерцогом Бранном. Никто не ставит их под сомнение. Вопрос в другом, господин посол. Вопрос в том, имели ли право те, кто наделял вас голосом, сами его иметь. Иными словами, был ли легитимен сам эрцгерцог на момент подписания этих грамот. Может ли человек, не имеющий права назначать послов, назначить посла? Это все равно что пытаться налить воду из пустого кувшина.

Торвальд нахмурился. Его брови, густые и кустистые, сошлись на переносице, образовав глубокую складку. Это был уже не смешной бумагомаратель, пытающийся съязвить или потянуть время. Это было что-то другое, что-то, что начало смутно тревожить посла, словно далекий звон колокола, предвещающий бурю.

— Это уже не оскорбление, чародей. Это пахнет государственной изменой. Вы подвергаете сомнению власть моего господина, эрцгерцога Бранна, законного правителя Суверенной Марки? Да я раздавлю вас, как давят мокрицу, заползшую на чистый пергамент! Вас и ваши бумажки!

— Тише, тише, господин посол. — Аллард поднял раскрытую ладонь, и в этом жесте было столько властного спокойствия, столько абсолютной уверенности в своем праве говорить, что Торвальд, к собственному удивлению и ярости, замолчал. Это был не магический приказ, не подчинение воли. Это было нечто иное — та харизма, которая дается либо от рождения, либо от долгих лет упражнений во власти. — Я всего лишь скромный служитель закона. Я подвергаю сомнению не власть, а лишь юридические процедуры, эту власть оформляющие. А процедуры — моя страсть. Моя единственная и всепоглощающая страсть, перед которой меркнут все прочие соблазны этого мира.

Он раскрыл папку. Внутри лежал единственный лист пергамента, желтоватый, с неровными, чуть обтрепанными краями, явно старый, хранившийся десятилетиями в королевском архиве. Но не возраст документа привлек внимание Торвальда. Его взгляд, опытный взгляд боевого мага, привыкшего оценивать опасность за доли секунды, прикипел к тексту, написанному на этом пергаменте. Текст был рунный. Ровные, геометрически выверенные цепочки символов, выписанные ферро-галловыми чернилами, отливающими в свете витражей слабым багрянцем, словно запекшаяся кровь. Рунный контракт. Магия, подчиняющаяся букве, древнее искусство, зародившееся еще во времена Первой Империи, когда слова имели силу, а клятва, скрепленная руной, была нерушима. Нарушить такой контракт означало не просто преступить закон — это означало бросить вызов самой ткани мироздания, и последствия были непредсказуемы и, как правило, фатальны.