Сергей Патрушев – Будущее человечества (страница 4)

Она коснулась пальцем точки на карте, и изображение приблизилось, показывая станцию – крошечный оазис света среди бесконечной белой пустыни. Через три дня она будет там. Через три дня она посмотрит в глаза человеку, которого любила больше всего на свете, и попытается понять, есть ли у них общее будущее. Или будущее вообще не про них, а про тех, кто придёт после.

В парке, мимо которого она проходила вечером, девочка в заячьей шапке снова кружилась. Теперь она была не одна – рядом бегали другие дети, смеялись, падали, вставали и снова кружились. Анна остановилась на минуту, наблюдая за этим хороводом жизни, таким простым и таким невозможным в мире, где будущее стало предметом торгов и вычислений.

Мать девочки узнала её, помахала рукой. Анна помахала в ответ и пошла дальше, унося в себе этот образ – дети, кружащиеся под искусственным небом, не знающие, что настоящего неба они, возможно, никогда не увидят. Но кружащиеся всё равно. Потому что кружиться – это единственное, что имеет смысл, когда тебе семь лет и весь мир – это бесконечный танец.

Ночью она не спала. Собирала вещи, хотя собирать было почти нечего – в Антарктиде выдавали всё необходимое, личное разрешалось только самое малое. Она взяла фотографию, где они с Марком стояли на краю пустыни, смеясь в объектив, ещё не зная, что пустыня эта станет символом их отношений – красивой, бескрайней и безжизненной. Взяла старую книгу, которую он подарил когда-то, со стёршейся обложкой и пожелтевшими страницами. Книгу о прошлом, которое никогда не кончается, потому что будущее боится заглянуть ему в глаза.

За окном город гудел, жил, дышал. Где-то в подземном бункере Михаил уже настраивал свои интерфейсы, пытаясь превратить человеческую боль в электрические сигналы, понятные любому мозгу. Где-то Лев обзванивал своих странных знакомых, живущих вне системы, собирая контакты для будущих экспедиций. А где-то в Антарктиде, за тысячи километров отсюда, Марк, наверное, тоже не спал, глядя на бесконечную белую мглу за окном и думая о том, что будет, когда они снова увидят друг друга.

Анна закрыла глаза и попыталась представить себе будущее. Не то, которое просчитали алгоритмы, а то, которое они создадут сами. Она увидела город, где вертикальные фермы соседствуют с настоящими лесами, где дети играют под открытым небом, где старики помнят запах дождя и учат этому внуков. Увидела море, отступившее от берегов, потому что люди научились жить, не убивая планету. Увидела лица – миллионы лиц, не боящихся завтрашнего дня.

А потом открыла глаза и посмотрела на реальный город за окном. До этого будущего было далеко. Бесконечно далеко. Но где-то там, в Антарктиде, ждал человек, который когда-то сказал ей: "Мы не обязаны успевать всё при жизни. Мы обязаны только начать. Остальные продолжат".

Она встала, подошла к окну и прошептала в темноту:

– Я иду, Марк. Я иду начинать. А ты готов продолжать?

Город молчал, но Анне показалось, что где-то далеко-далеко, за океанами и льдами, кто-то ответил. Не словами – просто светом, загоревшимся на мгновение на горизонте. Или это была звезда? Или спутник? Она не стала проверять. Иногда важнее верить, чем знать. Особенно когда идёшь на край света, чтобы начать всё сначала.

Глава 4. Белая тишина

Самолёт шёл над океаном уже седьмой час. Анна смотрела в иллюминатор на бескрайнюю синеву, изредка прерываемую облаками, и думала о том, что вода занимает слишком много места на этой планете. Три четверти поверхности – океаны, моря, ледники. Люди жмутся на оставшейся четверти, ссорятся за каждый клочок суши, а вокруг – пустота, холодная, солёная, бесконечная.

Елена сидела напротив, уткнувшись в планшет. Она изучала генетические карты, доступные для Антарктической станции, и время от времени что-то помечала, хмуря лоб.

– Вы знали, – вдруг спросила она, не поднимая глаз, – что в банке хранятся не только образцы флоры и фауны? Там есть и человеческий материал. Добровольные доноры, согласившиеся передать свой генетический код в вечное хранение.

– Знала, – ответила Анна. – Марк рассказывал.

– И как вы к этому относитесь? К тому, что где-то подо льдом лежит ваша возможная копия?

Анна задумалась. Она никогда не задавала себе этого вопроса. Марк работал с генетическим материалом, это была его жизнь, его миссия. Но мысль о том, что её собственные гены, её уникальная комбинация ДНК, хранятся в морозильнике посреди ледяной пустыни, вызывала странное чувство. Не страх, не гордость – скорее недоумение.

– Это не копия, – сказала она наконец. – Это просто информация. Код. Без контекста, без памяти, без опыта. Можно знать все ноты симфонии, но не услышать её ни разу.

Елена подняла глаза и внимательно посмотрела на Анну.

– Вы правы, конечно. Но знаете, что говорят мои коллеги? Что через сто лет люди будут смотреть на нас так же, как мы смотрим на неандертальцев. Если вообще будут смотреть. Если вообще будут люди.

– Будут, – ответила Анна твёрже, чем чувствовала. – Всегда будут. Вопрос только – какие.

Самолёт начал снижение. В иллюминаторе показалась белая кромка ледника, уходящая за горизонт. Антарктида встречала их своей вечной тишиной, своим безмолвием, которое казалось абсолютным даже сквозь шум двигателей.

Посадка была жёсткой – лёд не прощает ошибок. Когда шасси коснулись полосы, Анну на мгновение бросило вперёд, и она вспомнила, как много лет назад точно так же вздрагивала при посадке, возвращаясь из экспедиций, и Марк всегда сжимал её руку, шепча: "Всё хорошо, мы дома". Теперь дома не было. Был только лёд и человек, которого она не знала, увидит ли прежним.

Их встретил сотрудник станции – молодой парень в полярной куртке, с обветренным лицом и глазами, которые смотрели куда-то внутрь, а не наружу. Такие глаза бывают у людей, слишком долго проживших в изоляции.

– Доктор Вэй? – спросил он, протягивая руку Елене. – Меня зовут Алексей. Начальник станции просил проводить вас в лабораторию сразу после размещения. А вы, – он повернулся к Анне, – вы, наверное, к Марку?

– Да, – сказала Анна, чувствуя, как сердце пропускает удар. – Где он?

– В жилом модуле, сектор Б. Но предупреждаю… – Алексей запнулся, подбирая слова. – Он не очень разговорчив в последнее время. Работает по двадцать часов, почти не спит. Мы начали беспокоиться.

– Я поговорю с ним.

Алексей кивнул, но в его глазах Анна прочла сомнение. Он не верил, что разговор поможет. И, возможно, был прав.

Жилой модуль оказался лабиринтом одинаковых коридоров, одинаковых дверей, одинаковых ламп, дающих ровный белый свет, от которого болели глаза. Анна шла за Алексеем, считая повороты, чтобы запомнить дорогу обратно. Номер 147, сектор Б, уровень 3. Она постучала. Тишина. Ещё раз. И ещё.

Дверь открылась рывком, и Анна увидела Марка. Он похудел, оброс щетиной, под глазами залегли тени, которых раньше не было. Но глаза – глаза остались теми же. Тёплыми, внимательными, чуть насмешливыми. Они смотрели на неё, и в них было столько всего, что Анна забыла все слова, которые готовила в дороге.

– Заходи, – сказал он просто. – Холодно.

Она вошла. Комната была маленькой, как все комнаты на станции, но уютной – книги на полках, фотографии на стенах, старая гитара в углу. Марк всегда умел делать любое пространство домом. Даже здесь, во льдах, он создал островок жизни.

– Ты не ответил ни на одно моё сообщение, – сказала Анна, когда дверь закрылась. – Полгода. Ни одного слова.

Марк сел на кровать, жестом приглашая её занять единственный стул.

– Я не знал, что говорить. Ты предлагала поговорить, но о чём? О детях, которых мы не заведём, потому что мир катится в пропасть? О будущем, которого нет? О любви, которая не спасает от радиации и голода?

– О нас, – тихо сказала Анна. – Хотя бы о нас.

Марк провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

– А мы ещё есть? Я не уверен. Иногда мне кажется, что мы – это просто привычка. Долгая, тёплая, удобная привычка. Но привычки не спасают, когда всё рушится.

– Ты правда так думаешь?

Он посмотрел на неё долгим взглядом, и Анна увидела в нём то, чего не замечала раньше – боль. Не абстрактную боль за человечество, а личную, острую, живую.

– Нет, – сказал он наконец. – Не думаю. Но я не знаю, как быть дальше. Я смотрю на эти льды, на этот банк, на миллионы образцов жизни, которые мы пытаемся сохранить, и думаю: зачем? Для кого? Если человек уничтожит себя, кому нужны будут семена растений и клетки животных? Новому виду, который придёт нам на смену? Или мы просто тешим себя иллюзией, что спасаем мир, а на самом деле спасаем только свою совесть?

Анна встала, подошла к нему, села рядом на кровать. Взяла его руку в свои – холодную, сухую, с обломанными ногтями.

– Затем, – сказала она, – что пока есть хоть один человек, верящий в будущее, будущее существует. Я слушала архив. Голоса мёртвых. Они все хотели одного – чтобы их помнили. Чтобы их жизнь что-то значила. Мы не можем вернуть им жизнь. Но мы можем сделать так, чтобы их смерть не была напрасной.

Марк молчал, глядя на их переплетённые пальцы. Потом спросил:

– Что тебе нужно от меня, Анна? Ты приехала не просто так. Что случилось?

Она рассказала. О миссии, о команде, о четвёртом сценарии, который нужно найти. О голосах в архиве, о девочке в парке, о директоре, который верит в невозможное. О том, что времени осталось мало, а ответов нет.