Сергей Патрушев – Больное сердце войны (страница 3)

— Эй, мужик, ты меня слышишь? — Сергей опустился на колени рядом с ним, стараясь говорить спокойно, хотя горло драло от дыма, а в голове билась только одна мысль: «Я не подниму эту плиту, я не смогу, господи, я не смогу». — Как тебя зовут? Скажи, как зовут.

— Андрей, — выдохнул мужчина. Губы у него были чёрными от копоти и потрескавшимися, и говорил он с трудом, словно каждое слово выталкивал из груди. — Андрей Сергеевич. Ты кто?

— Серёга. Тоже Сергей. Тёзка почти. Сейчас я тебя вытащу, Андрей Сергеевич, слышишь? Только ты не дёргайся.

Сергей упёрся плечом в плиту и надавил. Ничего. Плита была тяжёлой, невероятно, чудовищно тяжёлой, и даже не шелохнулась. Он попробовал ещё раз, чувствуя, как от напряжения темнеет в глазах, как хрустят суставы и по спине разливается горячая боль в том месте, куда, видимо, всё-таки попал осколок. Бесполезно. Плита весила килограмм триста, не меньше, и без инструмента, без рычага, без помощи снаружи её было не сдвинуть ни на миллиметр.

А потом помещение наполнил запах бензина — резкий, узнаваемый, страшный. Где-то наверху, наверное, рванула канистра или топливный бак самого дрона, и теперь по перекрытиям сочилась горящая жидкость, рассыпаясь огненными каплями. Одна из таких капель упала в метре от них, на старый матрас, и тот вспыхнул моментально, как будто ждал этого всю свою жизнь. Огонь побежал по коридору, отрезая путь назад, и Сергей с ужасающей ясностью понял: у них, возможно, минута. Одна минута до того, как всё здесь превратится в печь.

— Слушай меня, Андрей Сергеевич, — голос Сергея дрогнул, и он не пытался это скрыть. Плиту не сдвинуть. Ногу не вытащить. Но он не мог оставить человека здесь. Не мог просто встать и уйти, потому что это было бы предательство — не Андрея даже, а самого себя, того Серёги, который смотрел на себя в зеркало каждое утро и считал себя нормальным мужиком. Нормальные мужики не бросают людей гореть заживо. — Будет больно. Очень больно. Ты потерпишь?

Андрей Сергеевич посмотрел на него, на огонь, на свою придавленную ногу, и Сергей увидел, как в его глазах мелькнуло понимание. Мгновенное, жуткое, полное. Он всё понял. Понял, что Сергей не сможет поднять плиту. Понял, что спасти его целиком не получится. Понял, что предстоит выбор, которого быть не должно, но он есть.

— Нет у меня с собой ничего, — выдохнул Андрей, и Сергей скорее угадал слова по губам, чем услышал их. — Тащи давай.

Времени объяснять, что он имел в виду, не было. Сергей огляделся, схватил с пола валявшийся кусок арматуры, подсунул под край плиты и налёг всем весом. Арматура согнулась, но плита чуть приподнялась — на сантиметр, не больше. Этого не хватило бы, чтобы вытащить ногу, но хватило, чтобы ослабить давление. Андрей закричал — страшно, пронзительно, тем самым криком, который Сергей слышал с улицы, — и рванулся вперёд, помогая себе руками. Что-то хрустнуло там, под плитой, что-то, о чём Сергей предпочёл бы не думать никогда, но Андрей продвинулся на полметра.

А потом плита рухнула обратно, и Сергей увидел то, что от неё осталось. Нога была не просто сломана — раздроблена, сплющена, превращена в кровавое месиво. Но Андрей был свободен. И живой. И даже в сознании, хотя глаза его закатились, и он тяжело, сипло дышал, закусив губу до крови.

Пожар разрастался. Потолок в конце коридора уже провис, и сквозь дыры сыпались искры, как фейерверк на чёртовом дне рождения смерти. Сергей подхватил Андрея под мышки и поволок к лестнице. Тот был тяжёлым, неожиданно тяжёлым для такого худого человека, но адреналин делал своё дело, и Сергей тащил его, рывками, спотыкаясь, падая, снова поднимаясь — тащил через горящий коридор, сквозь дым, сквозь жару, которая к этому моменту стала почти невыносимой. Одежда на нём дымилась, кожа на лице горела, как после долгих часов под палящим солнцем, но он не останавливался.

Лестница. Ступени вниз. Андрей потерял сознание и теперь висел на нём мёртвым грузом. Одна ступенька, вторая, третья. Сергей считал их, чтобы не думать о том, что воздух кончается, что огонь уже лижет перила, что он не знает, где выход и не завалило ли его окончательно. Четырнадцатая ступенька, пятнадцатая. Последний марш.

Он вывалился из здания через тот же боковой проём, буквально выпал наружу, увлекая за собой Андрея, и они оба рухнули на бетонную крошку внутреннего дворика. Свежий воздух — пусть даже смешанный с гарью и пеплом — показался слаще всего на свете. Сергей лежал на спине, хватая его ртом, как выброшенная на берег рыба, и небо над ним было серым от дыма, но оно было. Небо, а не бетонная плита. Не огонь. Не крик.

Чьи-то руки подхватили Андрея, потащили к «скорой», которая уже стояла с распахнутыми дверями. Сергей услышал, как кричат санитары, как кто-то командует носилки, быстро, быстро. А потом другое лицо заслонило небо — лицо Анастасии, перепачканное слезами, копотью и чем-то ещё, что он не успел разобрать, потому что она упала на него сверху, прижалась, вцепилась в дымящуюся рубашку и зарыдала в голос, в тот самый голос, который он не слышал у неё никогда, — страшный, утробный, нечеловеческий плач, в котором смешалось всё: облегчение, ужас, ярость, непонимание, любовь.

— Дурак, дурак, ты зачем, ты зачем туда полез, я же просила...

Она била его кулаками в грудь, совсем не больно, а он лежал и смотрел в небо, и чувствовал, как по обожжённым щекам текут слёзы — не от боли, не от страха, а от чего-то другого, чему он ещё не нашёл названия. Может быть, это была благодарность судьбе за то, что он жив. Может быть, стыд за то, что на секунду, там, на втором этаже, когда плита не поддалась, он думал о том, чтобы бросить Андрея и спасаться самому. Может быть, то самое больное сердце войны, которое теперь билось в его груди и с каждым ударом меняло его навсегда.

Из здания, которое они только что покинули, вырвался последний, самый яростный язык пламени, и крыша с грохотом обрушилась внутрь, подняв тучу искр и пепла. Приехавшие наконец пожарные уже разворачивали рукава, но было поздно — спасать там было нечего и некого. Сергей повернул голову и увидел, как «скорая» с Андреем, включив мигалки, выруливает с бульвара и уносится в сторону больницы. Живой. Он всё-таки вытащил его.

Анастасия всё ещё плакала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил её по волосам чёрной от копоти ладонью и молчал. Говорить не было сил. Да и нечего было говорить — все слова остались там, на втором этаже горящего недостроя, откуда он вынес не только человека, но и что-то новое о себе самом. Что-то, что ему ещё предстояло осмыслить, но уже сейчас он знал: после этой субботы он больше не будет прежним. Никто из них не будет.

Глава 3. Аккорды на осколках

Прошло две недели. Озёрск-Северный зализывал раны — коммунальщики застеклили выбитые окна в соседних с бульваром домах, дорожники залатали воронку на проезжей части, а недостроенный офисник обнесли жёлтой лентой и выставили оцепление. Жизнь, как это всегда бывает, пыталась притвориться нормальной. Но нормальной она уже не была. Сергей чувствовал это кожей — в воздухе появилось новое электричество, тревожное, колючее, оно потрескивало в каждом разговоре, в каждом взгляде, брошенном в небо, в каждом гудке автомобиля, который теперь заставлял вздрагивать и пригибаться.

Его рана на спине оказалась неглубокой — осколок стекла чиркнул по касательной, оставив длинный, но неопасный порез. В травмпункте ему наложили восемь скоб, выдали больничный на неделю и велели не геройствовать. Геройствовать не хотелось. Хотелось спать, и есть, и смотреть на Анастасию, которая после того вечера почти не отходила от него, будто боялась, что он снова исчезнет в дыму. Она взяла отгулы на работе, и они провели несколько дней просто вдвоём — молчали, смотрели старые фильмы, держались за руки, засыпали и просыпались вместе, словно заново привыкая к тому, что оба живы.

Но мир за окном не молчал.

Прилёты продолжались. Теперь они случались почти каждую ночь — где-то гремело, где-то вспыхивало зарево, где-то выли сирены, и Озёрск-Северный постепенно привыкал к этому новому ритму, как привыкает человек к хронической боли. Днём город ещё пытался жить — открывались магазины, ходили автобусы, дети катались на самокатах, — а с наступлением темноты улицы пустели, окна заклеивали скотчем крест-накрест, и люди уходили в подвалы, в коридоры без окон, в ванные комнаты, где можно было переждать очередную волну.

На десятый день после пожара Сергею позвонили. Номер был незнакомый, и он взял трубку с тем особенным напряжением, с каким теперь брал любую трубку — потому что звонок мог означать и плохую новость о ком-то из родных, и вызов на работу, и что-то совсем неожиданное. На этот раз это было третье.

— Серёга? Это Андрей. Ну, Андрей Сергеевич. Которого ты из огня вытащил.

Голос был слабый, но твёрдый, и в нём проскальзывали те самые интонации, которые Сергей запомнил там, в горящем здании, — интонации человека, который когда-то много смеялся, а потом перестал. Андрей лежал в городской больнице, ему ампутировали ногу выше колена, но он выжил. Врачи сказали, что ещё бы пять минут — и не спасли бы. Сергей слушал его, сжимая телефон в ладони, и чувствовал странное облегчение, смешанное с новой, ещё не осознанной ответственностью. Он спас человека. Этот человек теперь живой, говорит, даже шутит — мрачно, с надрывом, но шутит. Значит, всё было не зря.