Сергей Патрушев – Блондинка алхимичка (страница 9)

Дракон медленно, очень медленно, открыл пасть шире, и на этот раз из глубины ее показался не жар, а свет – ровный, золотистый, льющийся из самой глотки, как из жерла вулкана, в котором вместо лавы – расплавленное солнце. Этот свет коснулся лица Элинор, и она почувствовала тепло, не обжигающее, а проникающее внутрь, в самую суть, туда, где хранились все ее тайны, все страхи, все надежды, которые она прятала даже от себя.

– Ты не боишься, – сказал дракон, и в его голосе, который звучал не снаружи, а внутри, в самой глубине сознания, впервые за все время послышалось что-то, похожее на удивление. – Но ты не знаешь, зачем ты здесь. Ты думаешь, что знаешь. Ты пришла с рецептом, с флаконом, с клятвой королевы. Но ты не знаешь главного. Хочешь узнать?

Элинор не успела ответить. Внизу, на плацу, что-то произошло. Она услышала крик – не испуганный, а торжествующий, полный той дикой, животной радости, которая бывает у людей, когда они видят, что их враг уязвим. Она узнала голос Маски, искаженный сталью, но от этого не менее отчетливый:

– Теперь! Бей!

И в следующий миг из бойниц восточного крыла, с нижних ярусов северной стены, из-за баррикад, которые казались просто оборонительными сооружениями, ударили баллисты. Три огромные стрелы, каждая длиной с копье, с железными наконечниками, покрытыми чем-то, что блестело в лучах заката зеленоватым, ядовитым светом, вонзились в бок дракона. Гхор взревел – и это был уже не звук, а стихия, ударная волна, которая сбросила Элинор с ног, припечатала к каменному парапету, а внизу, на плацу, опрокинула людей, погасила факелы, выбила стекла в окнах восточного крыла. Кровь дракона – черная, густая, дымящаяся – хлынула из ран, и там, где она падала на камни, камень начинал плавиться, шипеть, испуская удушливый серный дым.

Элинор поднялась, цепляясь за парапет, и в этот момент она увидела лицо Ирены. Королева-мать стояла внизу, и на ее лице не было ни торжества, ни ужаса. Там было торжество. Глаза ее горели тем же зеленоватым, ядовитым светом, что и наконечники стрел, и в руке она сжимала хрустальный флакон – тот самый, который Элинор дала ей утром. Флакон был пуст.

– Ты… – прошептала Элинор, и слова застряли в горле, потому что она поняла все. Слишком поздно. Она поняла, что Ирена не собиралась пить зелье. Она собиралась использовать его иначе. Она знала, что дракон придет на формулу, на числа, на правду, которую несла в себе Элинор. И она использовала алхимичку как приманку, а флакон – как катализатор, но не для приручения, а для уничтожения.

Дракон взревел снова, и в этом реве было уже не удивление, а ярость – древняя, слепая ярость существа, которое помнило времена, когда люди еще не смели поднимать на него оружие. Он взмахнул крыльями, и ударная волна от этого взмаха была сильнее первой. Стены Андер-Града зашатались, в башнях посыпалась каменная крошка, и где-то внизу, с грохотом обвалилась часть восточной галереи. Из его пасти вырвалось пламя – не струя, а целый поток, река огня, которая хлынула на плац, туда, где стояли Ирена, Лотар, Маска и наемники. Но в последний момент, когда огонь уже коснулся земли, дракон дернул головой, и пламя ушло в сторону, лизнув стену восточного крыла, которая вспыхнула, как сухая трава.

– Лотар! – крикнула Элинор, и голос ее потонул в реве огня и грохоте падающих камней.

Она не думала. Она не рассчитывала формул, не взвешивала пропорций, не искала рационального решения. Она просто побежала. Вдоль стены, к лестнице, которая вела вниз, на плац, туда, где среди дыма и огня она видела маленькую фигурку в бархатной куртке с золотыми драконами, прижатую к земле ударной волной.

Дракон взлетел. Его крылья, распахнутые, раненые, с торчащими из них древками баллист, заслонили полнеба, и в свете пожара, который уже охватывал восточное крыло, его чешуя казалась не серой и не багровой, а черной, как сажа, как траур, как сама смерть. Он взмыл вверх, и в его глазах, которые Элинор успела увидеть в последний раз, прежде чем он скрылся в тучах, не было ничего, кроме боли и обещания. Он вернется. И в следующий раз он не будет слушать формулы. Он будет жечь.

Элинор сбежала по лестнице, перескакивая через три ступени, не чувствуя ни ветра, ни дыма, ни жара, который уже плавил камни под ногами. Она выскочила на плац в тот момент, когда вторая волна огня – дракон уже в небе, уже высоко, но пламя, которое он изверг перед уходом, падало сверху, как дождь, – накрыла восточное крыло целиком. Люди метались по двору, кто-то пытался тушить огонь, кто-то бежал к воротам, кто-то стоял на коленях, глядя в небо и бормоча молитвы, которые никто не слышал.

Ирена стояла посреди плаца, не двигаясь. Ее черное платье было покрыто пеплом, лицо было белым, как мел, но в глазах по-прежнему горел тот зеленоватый, ядовитый огонь, который Элинор видела на наконечниках стрел. В руке она все еще сжимала пустой флакон, и пальцы ее были сжаты так сильно, что стекло треснуло, врезавшись в кожу.

– Ты обманула меня, – сказала Элинор, подходя к ней, и голос ее был тих, но в этой тишине, наступившей между двумя взрывами пламени, он прозвучал как приговор.

Ирена посмотрела на нее, и в ее взгляде не было ни раскаяния, ни торжества, которое она испытывала минуту назад. Там была только пустота – такая же черная, как ее платье, такая же глубокая, как тайна, которую она носила в себе много лет.

– Ты сказала, что дракон видит правду, – сказала Ирена, и голос ее был спокоен, слишком спокоен для женщины, которая только что обрекла себя на смерть. – Ты была права. Он увидел. И он увидел, что я – та, кто убил короля. Не снадобьем, нет. Я убила его правдой. Я сказала ему перед смертью, что Лотар – не его сын. Что я ждала этого ребенка от другого, когда он, старый и больной, уже не мог… Она замолчала, и ее губы, белые, потрескавшиеся, дрогнули. – Он умер не от яда. Он умер от того, что я сказала. И я думала, что если дракон увидит это, он поймет, что я сильная. Что я достойна. Но он увидел только ложь. Всю ложь, которой я окружила себя.

Она подняла руку с разбитым флаконом, и стекло вонзилось в ее ладонь, но она, казалось, не чувствовала боли.

– Теперь он вернется, – сказала она. – И сожжет все. И меня, и Эдвина, и этот замок, и всех, кто в нем. Это будет конец.

– Где Лотар? – спросила Элинор, и в ее голосе не было ни жалости, ни злобы, только вопрос, который требовал ответа.

Ирена моргнула, и в ее глазах, на мгновение, мелькнуло что-то живое – страх, но не за себя.

– Он побежал в башню. В башню отца. Он хотел спасти книги. Его книги. Тот дневник, который он читал перед смертью.

Элинор не стала слушать дальше. Она побежала к главному входу в восточное крыло, которое уже было объято пламенем. Дым валил из всех окон, из всех дверей, и в этом дыму, оранжевом, удушливом, ничего нельзя было разглядеть. Она скинула с себя плащ, намочила его в бочке с водой, которая чудом уцелела посреди двора, накинула на голову и шагнула внутрь.

Жар встретил ее, как живое существо – обжигающий, требовательный, требующий, чтобы она ушла, чтобы оставила ему то, что он уже считал своим. Деревянные панели на стенах трещали, осыпаясь углями, пол под ногами был горячим, и дым стелился понизу, густой, черный, липкий. Она шла на ощупь, вдоль стены, туда, где должна быть лестница, ведущая в башню. Где-то над головой рухнула балка, и сноп искр взметнулся к потолку, на мгновение осветив коридор. Элинор увидела лестницу – она была цела, но ступени ее уже дымились, и перила превратились в факелы.

Она начала подниматься, и каждый шаг давался с трудом – не от слабости, а от того, что воздух стал жидким, его не хватало, и каждый вдох обжигал легкие, как глоток расплавленного металла. Она звала Лотара, но голос ее тонул в треске огня, в грохоте падающих камней, в том низком, ровном гуле, который издавал пожар, пожирающий дерево и камень с одинаковой жадностью.

На третьем этаже она нашла его. Он лежал на площадке, прижав к груди толстую книгу в кожаном переплете, и дым уже начал заволакивать его лицо, делая его неразличимым, как у куклы, которую забыли в горящем доме. Элинор подхватила его на руки – он был легче, чем она думала, легче, чем ее алхимические склянки, легче, чем флакон с правдой, который она носила на груди. Она побежала вниз, не чувствуя, как пламя лижет ее волосы, как дым разъедает глаза, как ступени прогибаются под ногами, готовые обрушиться.

Она выскочила наружу в тот момент, когда за ее спиной, с грохотом, обрушилась вся лестничная клетка, похоронив под собой то, что осталось от башни. Она упала на колени, прижимая к себе мальчика, и только сейчас почувствовала боль – руки обожжены, лицо горит, волосы пахнут паленым, а в груди, там, где сердце, колотится что-то горячее, огромное, готовое разорваться.

Лотар открыл глаза. Живые, серые, испуганные, но живые. Он посмотрел на нее, и в его взгляде было не благодарность, а что-то другое – узнавание, как у дракона, который смотрит на того, кто не испугался.

– Я нашел, – прошептал он, протягивая ей книгу. – Книгу, которую читал отец. Там все написано. Почему его убили. Кто его убил. Я хотел… я хотел, чтобы вы знали.

Элинор взяла книгу – тяжелую, в обгоревшем переплете, еще теплую от огня – и прижала ее к груди, рядом с пустым флаконом, рядом с сердцем.