Сергей Патрушев – Блондинка алхимичка (страница 10)

– Знаю, – сказала она, и голос ее был хриплым, чужим. – Я теперь все знаю.

Она подняла голову к небу. Дракона не было видно. Только тучи, багровые, тяжелые, висели над горами, и в них, иногда, вспыхивали зарницы – или то, что люди принимали за зарницы. Но Элинор знала. Он вернется. Не сегодня, не завтра, но вернется. И в следующий раз она будет готова. Не с флаконом правды, который можно использовать как оружие. Не с формулой, которую можно обратить во вред. С чем-то другим. С тем, чему ее научила эта ночь: что правда – это не то, что можно дать другому. Правда – это то, что человек должен найти сам, пройдя через огонь.

А вокруг нее горел Андер-Град, и в свете этого пожара тени метались по стенам, как живые, и где-то вдали, за долиной, били колокола, созывая людей на битву, которая только начиналась.

Глава шестая

Пепел падал на Андер-Град трое суток. Он ложился на плечи дозорных, сменившихся на стенах, на черные от копоти лица женщин, разбиравших завалы, на серебряные драконьи головы на башнях, которые теперь казались не украшением, а насмешкой. Он смешивался с грязью в замковом дворе, превращаясь в серую, липкую жижу, в которой тонули копыта лошадей и тяжелые сапоги солдат. И каждый раз, когда ветер менял направление, этот пепел поднимался в воздух, кружил над руинами восточного крыла и сыпался обратно, не находя себе места, как души погибших, которые не могли покинуть место своей смерти.

Элинор сидела в комнате, которую ей выделили после пожара, – маленькой, сырой клетушке в западной башне, той самой, где когда-то жил ее отец во время своих редких визитов ко двору. Стены здесь были голыми, без гобеленов, и на одной из них, выцарапанный на камне, сохранился алхимический знак – круг, разделенный на четыре части, тот самый, что она носила на груди. Она провела по нему пальцами, и в этом движении было что-то от молитвы, хотя она никогда не верила в богов, которым молятся на коленях.

Руки ее были перевязаны – ожоги оказались неглубокими, но болезненными, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. Лицо тоже горело, и в маленьком осколке зеркала, который она нашла среди уцелевших вещей, она увидела чужую женщину – бледную, с обожженными бровями и волосами, которые пришлось обрезать, потому что они спеклись в неопрятные, паленые колтуны. Блондинка алхимичка. Теперь она походила скорее на солдата, вернувшегося с поля боя, – и это сходство было ей почему-то не противно, а даже утешительно. Она выжила. И этого было достаточно.

Книга, которую Лотар вынес из огня, лежала перед ней на столе – тяжелый фолиант в кожаном переплете с бронзовыми углами, почерневшими от времени и копоти. Это был дневник короля Олдрика, последний год его жизни, записанный его собственной рукой – твердой, размашистой, с теми резкими нажимами, которые бывают у людей, привыкших, чтобы их слова не оспаривали. Элинор уже прочла его, от первой страницы до последней, и теперь сидела, глядя на раскрытую книгу, не в силах закрыть, но и не в силах читать дальше. Потому что то, что она узнала, было тяжелее любого яда, тяжелее драконьего огня, тяжелее всего, что она вынесла за эти дни.

Король Олдрик знал. Он знал, что Лотар не его сын. Знал, что Ирена ждала ребенка от другого – от человека, чье имя она так и не назвала, даже в самые страшные минуты, когда король, уже прикованный к постели болезнью, требовал от нее правды. Но он не проклял ее и не убил. Он сделал то, что никто не понял, никто не оценил, и что стало причиной его смерти. Он назвал Лотара наследником. Не Эдвина, своего старшего, законного сына, а этого мальчика, рожденного от чужой крови, потому что, как записал он в дневнике за три дня до смерти: «Эдвин – жесток. Я видел, как он смотрит на слуг, как ломает игрушки, когда злится, как смеется над слабыми. Он будет править, как правят железом – ломая все, что не гнется. А Лотар… Лотар добр. Он не знает, что я не его отец, и я никогда ему не скажу. Он будет править, как правят сердцем. И это единственное, что может спасти Андерион от той тьмы, которую я вижу на горизонте. Пусть моя кровь будет проклята, если я ошибаюсь. Но я не ошибаюсь».

Ирена не знала, что муж знал. Она думала, что ее тайна – ее оружие, ее сила, то, что делает ее свободной от этого старого, больного короля, который мешал ей жить. Она отравила не его вино – она отравила его словами, сказав ему правду, которую он уже знал. И он умер не от яда и не от разрыва сердца, а от того, что понял: его жертва – его отказ от собственного сына ради чужого, его вера в доброту, которая спасет мир, – была не нужна. Ирена не хотела трона для сына. Она хотела трона для себя. И Лотар, этот маленький, испуганный мальчик с серыми глазами, был для нее не наследником, а ширмой, за которой она собиралась править сама, опираясь на наемников Маски, на северные земли Корвина, на дракона, которого надеялась подчинить своей воле.

Элинор закрыла книгу и убрала ее в потайной ящик, который обнаружила в стене за алхимическим знаком. Здесь, в этой комнате, где когда-то работал ее отец, было много таких тайников, и она надеялась найти в них не только дневник короля, но и то, что принадлежало Альдрику – его записи, его формулы, его ответы на вопросы, которые мучили ее всю жизнь. Но пока она нашла только это – тяжелую правду, которая лежала на душе, как камень.

За окном, в замковом дворе, снова ударил колокол. Не набат – простой, будничный звон, созывающий людей на утреннюю поверку. Жизнь в Андер-Граде входила в свою новую колею, ту, которая пролегала между пеплом и надеждой, между страхом и необходимостью жить дальше. Восточное крыло сгорело почти полностью, и теперь на его месте чернели обугленные стены, похожие на ребра гигантского животного, которое издохло, но не упало. Тела погибших – а их оказалось больше тридцати – вытащили и похоронили в общей могиле за стенами замка, потому что хоронить внутри, на священной земле, Ирена запретила. Она не хотела, чтобы могилы напоминали о ее поражении.

Сама королева-мать заперлась в своих покоях, которые чудом уцелели в северной башне, и не выходила оттуда уже три дня. Говорили, что она не ест и не пьет, только сидит у окна, глядя на Серебряные горы, и перебирает четки, которые когда-то принадлежали королю. К ней никто не допускался, даже Лотар. Особенно Лотар. Элинор несколько раз пыталась пробиться к ней, но стража, выставленная Маской, была непреклонна: королева никого не принимает. И это молчание было страшнее любых криков, любых угроз, любых обвинений. Потому что в нем чувствовалась та же глубокая, черная пустота, которую Элинор видела в глазах Ирены на плацу, когда дракон улетал, оставляя за собой пожарище.

На третий день после пожара в замок вошел принц Эдвин. Это был не triumphal въезд победителя, не демонстрация силы, которой так боялась Ирена. Он пришел пешком, через главные ворота, в простом дорожном плаще, без свиты, без герольдов, без меча. Только с одним спутником – лордом-маршалом Фарреллом, который шел за ним, как тень, тяжелый, угрюмый, с лицом, изрытым морщинами, в которых застыло не то осуждение, не то усталость.

Элинор наблюдала за их появлением из окна своей башни. Эдвин изменился. В нем не было той самоуверенной, хищной грации, которая поразила ее в первый день, когда он стоял на площади, окруженный баронами. Он шел медленно, глядя себе под ноги, и в его походке чувствовалась тяжесть, как у человека, который несет на плечах то, что не может сбросить. Его светлые волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь висели нечесаными прядями, а на щеке, у самого рта, темнел свежий шрам – след от осколка камня, должно быть, когда в первую ночь пожара обрушилась часть восточной галереи.

Он не пошел к Ирене. Он пошел в тронный зал – тот, что в центральной части замка, уцелевший, потому что ветер в ту ночь дул с востока, и пламя не тронуло древние стены, где короновались все короли Андериона, начиная с первого. Элинор спустилась вниз, не зная зачем, но чувствуя, что сейчас должно произойти что-то важное, то, что она должна увидеть своими глазами.

Тронный зал был пуст. Высокие стрельчатые окна пропускали серый, унылый свет, который падал на каменный пол, выложенный мозаикой, изображающей битву Первого Короля с драконом. Эдвин стоял перед троном – огромным креслом из черного дерева, инкрустированным золотом и драконьей костью, – и смотрел на него так, как смотрят на лицо умершего отца, в котором узнают свои черты, но не узнают себя. Фаррелл остался у входа, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемо, как стена.

Эдвин не сел на трон. Он медленно, очень медленно, опустился на колени перед ним, и это движение было таким неожиданным, таким нелепым для человека, который всю жизнь учился быть выше всех, что у Элинор перехватило дыхание.

– Я не хотел этого, – сказал он, и голос его прозвучал в пустом зале глухо, потерянно. – Я не хотел войны. Я думал, что трон – это то, что принадлежит мне по праву. По крови. По рождению. Я думал, что если я буду сильным, если я буду железным, как отец, то никто не посмеет встать у меня на пути. Но я ошибся.

Он замолчал, и тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, ее можно было резать ножом. Элинор стояла у колонны, скрытая ее тенью, и слышала, как за тонкой стеной кто-то плачет – тихо, надрывно, как плачут дети, которые потеряли что-то очень важное и не могут это найти.