Сергей Патрушев – Блондинка алхимичка (страница 7)

Она подняла флакон к свету, разглядывая прозрачную жидкость, и в ее глазах мелькнуло выражение, которое Элинор не могла разгадать – то ли страх, то ли надежда, то ли что-то еще, слишком глубокое, чтобы его можно было вытащить на поверхность.

– Когда? – спросила Ирена.

– Сегодня, – сказала Элинор. – На закате. Драконы просыпаются с заходом солнца. Вы должны быть на северной стене, там, где старый донжон. Он увидит вас. И тогда все решится.

Она отступила на шаг, и только сейчас заметила, что Маска смотрит на нее с особым, напряженным вниманием – не как на инструмент, а как на равного, как на человека, который только что сделал ход, изменивший всю доску. Его стальная маска блестела в свете свечей, и в прорезях для глаз, в самой их глубине, Элинор вдруг почудилось нечто, похожее на уважение.

– Вы смелая женщина, – сказал он, и его глухой, металлический голос прозвучал в тишине, как удар колокола. – Или очень глупая. Время покажет.

Она не ответила. Она повернулась и вышла из залы, не оглядываясь, чувствуя спиной четыре пары глаз, которые провожали ее до самого порога. В коридоре, когда дверь за ней закрылась, она прислонилась спиной к холодной каменной стене и закрыла глаза. Ее сердце билось ровно, но внутри, где-то глубоко, дрожала тонкая, едва заметная вибрация – страх или предчувствие, она не могла различить.

Она сделала это. Она поставила все на один флакон, на одну ночь, на одного дракона, которого никогда не видела вживую. И теперь оставалось только ждать. Ждать заката. Ждать, когда багровая туча над горами превратится в крылья и огонь, и тогда станет ясно, кто в этой игре – игрок, а кто – всего лишь пешка, сгоревшая в первом же ходу.

Она открыла глаза и медленно пошла по коридору, туда, где винтовая лестница вела вверх, в ее башню, к столу, заваленному склянками, к книге отца, к окну, выходящему на север. Времени до заката оставалось немного, и ей нужно было подготовиться. Потому что сегодня вечером она собиралась сделать то, чего не делал еще ни один алхимик за последние триста лет. Она собиралась говорить с драконом. И не на языке людей, не на языке магии, а на том древнем, забытом наречии формул и субстанций, которое было старше всех королевств этого мира. И которое, если верить записям ее отца, было единственным языком, который драконы еще помнили.

Она поднялась в свою комнату, заперла дверь и достала из-за пазухи то, что хранила в тайном кармане, – маленький, запечатанный воском конверт. На нем было написано детским, неверным почерком: «Для алхимички. Если меня не станет». Она разорвала восковую печать и прочла письмо, которое принц Лотар сунул ей в руку, когда выходил из комнаты прошлой ночью.

В письме было всего несколько строк: «Я знаю, где ключ от нижней библиотеки. Он в спальне моего отца, под подушкой. Мама туда не заходит. Я хочу, чтобы вы нашли книгу, которую он читал перед смертью. Там написано, почему его убили. Пожалуйста, найдите. Это единственное, что мне нужно. Лотар».

Элинор свернула письмо, сунула его обратно в конверт и спрятала на груди, рядом с тем местом, где только что лежал флакон. Она посмотрела в окно, на север, где небо было чистым и ясным, и ни одного облачка не предвещало вечерней грозы.

– Твой отец был убит, маленький принц, – сказала она тихо, обращаясь к пустой комнате. – Но не снадобьем, как ты думаешь. Он был убит правдой. Такой же правдой, которую ты сейчас ищешь. И я найду ее для тебя. Даже если это будет стоить мне жизни.

Она подошла к столу, взяла пустую склянку, наполнила ее водой из кувшина и поставила на окно, на самое солнце. Вода в ней засверкала, заискрилась, и в этом маленьком, хрупком сосуде отразилось все небо – от серой полосы на востоке до золотистого заката, который уже начинал разгораться на западе.

Элинор смотрела на эту воду, и в ее голове складывалась последняя, самая сложная формула. Не из порошков и вытяжек. Из слов, из людей, из страхов и надежд, из клятв, которые будут даны, и клятв, которые будут нарушены. И в центре этой формулы стоял дракон – древний, полусонный, с глазами цвета расплавленной меди, который должен был сегодня сделать выбор. Но выбор, как знала Элинор, всегда делают не драконы. Выбор всегда делают люди. Драконы просто приходят туда, где правда.

Она взяла в руки книгу отца, открыла ее на последней странице и прочла слова, которые знала наизусть, но которые каждый раз читала снова, как заклинание: «Помни: правда – это не то, что говорится. Правда – это то, что остается, когда все слова сгорели. И если ты боишься огня, не ищи правду. Но если ты ее нашел, не бойся сгореть. Потому что даже пепел помнит, чем он был».

За окном, на востоке, серые тучи рассеялись, и солнце, тяжелое, багровое, как капля застывшей крови, начало свой медленный путь к закату. Через несколько часов оно коснется вершин Серебряных гор, и тогда, в тот самый миг, когда день встретится с ночью, она выйдет на северную стену с пустыми руками и смотреть в глаза существу, которое старше всего, что она знает. И от того, что она скажет, будет зависеть не только ее жизнь, но и судьба королевства, и жизнь маленького принца, который доверил ей свою правду.

Элинор закрыла книгу, задула свечу и села у окна, глядя на то, как свет медленно покидает долину, оставляя ее во власти теней, которые становились все длиннее, все гуще, пока наконец не слились в одну сплошную, непроглядную тьму, в которой уже ничего нельзя было различить, кроме далеких огней Андер-Града и одного-единственного, багрового, пульсирующего пятна на севере, где, просыпаясь от многовекового сна, дракон открывал глаза.

Глава пятая

Закат над Андер-Градом наступил неожиданно быстро, словно само время сжалось в комок, ускоряя бег к той точке, где все тайное должно было стать явным. Элинор стояла на северной стене, у старого донжона, и ветер – холодный, пронзительный, несущий запах горной свежести и далекого, еще невидимого огня – трепал ее волосы, разметывая их по плечам серебряным пламенем. Она не надела ни плаща, ни перчаток. Она хотела чувствовать воздух каждой клеткой, потому что сегодня воздух был главным ингредиентом, главным свидетелем и главным проводником между миром людей и миром тех, кто жил в облаках и багровых тучах задолго до того, как первый камень Андер-Града лег в основание.

Северная стена была старой частью замка – той, что помнила еще Первых Королей. Камни здесь были не серыми, а почти черными, покрытыми лишайником, который в лучах заходящего солнца отливал медью и кровью. Бойницы смотрели на Серебряные горы узкими, хищными прорезями, и ветер, врываясь в них, выл на разные голоса – от низкого, басовитого стона до тонкого, пронзительного свиста, похожего на плач ребенка. Внизу, на плацу, уже собирались люди – те, кому было позволено знать, что должно произойти. Их было немного: леди Ирена в черном, с непокрытой головой, и ее волосы, темные, длинные, впервые за много лет распущенные по плечам, казались куском ночи, провалившимся в еще светлый день. Рядом с ней стоял Лотар – маленький, худой, сжимающий в руке маленький кинжал, который был скорее игрушкой, чем оружием, но в том, как он держал его, чувствовалась какая-то отчаянная, взрослая решимость. Маска замыкал шествие, неподвижный, как изваяние, но Элинор знала, что за этой неподвижностью скрывается готовность к любому движению, к любой смерти, к любой цене.

Лорда Корвина не было. Он уехал сразу после утреннего разговора, сославшись на срочные дела в северных землях, но все понимали, что он просто ждал, какую сторону выбрать, и хотел увидеть исход битвы, не рискуя собственной шкурой. Умный человек. Или трусливый. Иногда это было одно и то же.

Элинор стояла на стене одна. Ей не нужны были свидетели для того, что она собиралась сделать. Вернее, свидетели были – но не люди. Она смотрела на Серебряные горы, где багровая туча, висевшая там все последние дни, теперь медленно сползала вниз, к долине, меняя форму, становясь все более плотной, все более осязаемой. В ее глубине что-то пульсировало – ровно, тяжело, как сердце спящего гиганта, который просыпается и никак не может понять, который теперь век, и кто посмел нарушить его сон.

– Ты чувствуешь это? – тихо спросила она у ветра, но ветер не ответил, только сильнее рванул ее волосы, обжигая холодом щеки.

Внизу, на плацу, Ирена подняла голову, и Элинор увидела, как ее лицо – бледное пятно среди черного платья и черных волос – повернулось к горам. Даже отсюда, с высоты, можно было разглядеть напряжение, застывшее в каждой черте королевы-матери: сжатые губы, широко открытые глаза, руки, сцепленные перед грудью так сильно, что побелели костяшки. Она боялась. И это было правильно. Потому что перед драконом нужно бояться. Только тот, кто умеет бояться, может не дрогнуть в решающий момент.

Прошло полчаса. Или час. Или целая вечность. Элинор потеряла счет времени, потому что все ее чувства были сосредоточены на одном – на той точке на горизонте, где небо и горы сходились в линию, тонкую, как лезвие, и где сейчас, медленно, величественно, происходило то, чего не видел ни один живой человек уже триста лет.

Он появился не из тучи, как ожидала Элинор. Он появился из гор, из самого их чрева, из расселины между двумя пиками, которую люди называли Вратами Дракона и которую никто никогда не исследовал. Сначала это был просто отблеск – багровая искра, загоревшаяся в черноте скал, такая маленькая, что ее можно было принять за отражение заката или за игру воображения. Но искра росла, ширилась, и вместе с ней рос звук – низкий, гудящий, похожий на раскат далекого грома, но более плотный, более тяжелый, такой, что, казалось, он проникал не в уши, а прямо в грудь, заставляя вибрировать ребра и кровь в жилах.