Сергей Патрушев – Белый конь — Чёрный король (страница 1)

Сергей Патрушев

Белый конь — Чёрный король

Глава 1. Дебют: Расстановка сил

Мир возникает из небытия всегда внезапно и всегда целиком. Это не постепенное пробуждение, не медленное всплытие из глубин сна к поверхности яви, где образы сначала размыты, звуки приглушены, а сознание собирает себя по кусочкам, словно мозаику из осколков. Нет, здесь всё иначе. Ещё мгновение назад не существовало ровным счётом ничего — ни верха, ни низа, ни ощущения границ собственного тела, ни самого тела, ни мысли о теле, ни того, кто мог бы эту мысль помыслить. Абсолютная, всепоглощающая пустота, чёрная не потому, что в ней отсутствует свет, а потому, что в ней отсутствует сама категория света. И вдруг — удар. Вспышка. В глаза врывается сияние такой нестерпимой, яростной белизны, что невозможно понять, где заканчивается этот свет и начинаюсь я. Он проникает повсюду, заполняет каждую пору, каждую трещинку моего существа, он кажется не внешним явлением, а внутренним состоянием, будто я сам стал источником этого света. Этот переход от абсолютной пустоты к абсолютной наполненности и есть рождение. Болезненное, ослепительное, лишающее воли, вырывающее из небытия грубым рывком, словно рыболовным крючком, вонзённым в самую сердцевину души. Я не просил этого света. Не просил этого мира. Я не успел бы попросить, даже если бы знал, кого просить и о чём. Меня просто включили в игру, как зажигают лампу — щелчок, и вот я уже есть, вот я уже существую, вот я уже мыслю, хотя ещё секунду назад меня не было в списках живых.

Первое, что приходит вслед за светом, — это осознание плоскости. Не сразу, нет. Сначала я чувствую только этот вездесущий свет, а потом, постепенно, словно настраивая резкость в несуществующем зрительном аппарате, я начинаю различать границы. Я стою на чём-то твёрдом, идеально ровном, геометрически безупречном, уходящем во все стороны к самому горизонту, который на самом деле вовсе не горизонт, а лишь край моего восприятия. Подо мной чередуются квадраты. Они пульсируют в такт моему новорождённому сердцебиению, то расширяясь, то сжимаясь, но это иллюзия, вызванная дезориентацией. На самом деле они статичны, мертвы и совершенны в своей мёртвой статике. Чёрные и белые, матовые и глянцевые, холодные и тёплые на вид, хотя на ощупь температура их абсолютно одинакова — просто так кажется, и я скоро пойму, что в этом мире «казаться» куда важнее, чем «быть». Чёрное впитывает свет, пьёт его жадно, как пьёт воду потрескавшаяся земля пустыни, не возвращая взамен ни единого отражённого луча. Белое отражает сияние обратно в глаза — резко, грубо, безжалостно, и от этого контраста начинает ломить в висках, а где-то глубоко в сознании зарождается первое, ещё смутное подозрение, что этот мир построен на противоположностях и что сам я — одна из сторон этого вечного, неразрешимого конфликта.

Я опускаю взгляд и впервые вижу себя. Моё тело — или то, что я должен считать телом за неимением другого термина, — вырезано из света и тени с той же бескомпромиссной, безжалостной чёткостью, что и клетки под ногами. Я бел. Слепяще, болезненно бел, словно меня окунули в жидкий мел, в негашёную известь, в самую суть альбиносной белизны, какая только может существовать в мироздании. Я состою не из плоти, не из дерева, не из кости и не из мрамора — я состою из спрессованного сияния, из затвердевшего света, из материализованной идеи белизны. Мои ноги стройны и мускулисты, но в этой стройности есть что-то неестественное, стилизованное, рукотворное. Я изогнут так, как не изгибается ни одно живое существо ни в одном из известных или вообразимых миров. Мой корпус развёрнут, шея напряжена и вытянута вперёд и вверх, голова чуть наклонена, словно я прислушиваюсь к чему-то или готовлюсь к прыжку, и от всей моей фигуры исходит волна потенциальной, сжатой, как пружина, энергии. Я похож на застывшее движение, на стоп-кадр, вырванный из середины самого драматичного эпизода. Я — статуя, но статуя не покоя, а порыва. Я — фигура. Я — Конь.

Осознание этого факта не приносит ни гордости, ни стыда, ни удивления. Это просто данность, такая же неоспоримая и самоочевидная, как дыхание — если бы я дышал. Я просто знаю, кто я, так же как знаю, что доска подо мной тверда, а свет над головой ярок. Но вместе с формой приходит и другое знание — вложенное кем-то извне, впечатанное прямо в структуру моего существа, прошитое в самом исходном коде моей личности. Я знаю свою природу. Я знаю, как мне позволено двигаться. Буквой «Г». Одна клетка прямо, две в сторону. Или две прямо, одна в сторону. Или наоборот — две вперёд и одна вбок, одна вперёд и две вбок, и так далее, во всех мыслимых комбинациях этого угловатого, ломаного, непредсказуемого зигзага. Мой путь никогда не бывает прямым. Я не умею ходить по прямой. Сама идея прямолинейного движения чужда моей природе на фундаментальном, субатомном уровне. Я — воплощённое отклонение. Я — та самая буква «Г», вырезанная из пространства и времени. И в этом моя уникальность, моя привилегия и моё проклятие одновременно.

Я — единственная фигура на всей доске, способная перепрыгивать через другие. Мне не нужно ждать, пока расчистится путь. Мне не нужно просить разрешения у впереди стоящих. Я могу взмыть над головами, над пешками, сбившимися в кучу, над тяжеловесными, неповоротливыми ладьями, над остроносыми, скользящими по диагоналям слонами — взмыть и приземлиться в самой гуще вражеского лагеря, нанести удар и исчезнуть, прежде чем враг поймёт, что произошло. Во мне заложена дерзость. Во мне заложена способность к манёвру, который недоступен никому другому. Я — спецназ этой армии, диверсант, лазутчик, партизан. Но вместе с этой свободой прыжка во мне заложена и странная, труднообъяснимая ограниченность, которую я осознаю не сразу, а лишь спустя несколько ударов сердца. С белой клетки я всегда прыгаю только на чёрную. С чёрной — только на белую. Никогда, ни при каких обстоятельствах, ни единым движением я не могу остаться на том же цвете. Я обречён на перемену контекста при каждом своём шаге. Каждый мой прыжок — это не просто смена координат, это смена мировоззрения, смена оптики, смена самой сути поля, на котором я стою. Только что я был в свете — и вот я уже во тьме. Только что я был в обороне — и вот я уже в атаке. Эта вынужденная, неумолимая смена цвета кажется мне сначала просто забавной особенностью, но позже я пойму, что это и есть моя глубинная суть. Я — вечный странник между мирами, никогда не задерживающийся на одном цвете настолько, чтобы назвать его домом. Это знание — часть моей природы, вложенная в меня так же прочно, как форма копыт или изгиб шеи, и я принимаю его безропотно, потому что на этом этапе моего существования я ещё не знаю, что такое ропот.

Я поднимаю глаза и впервые оглядываю доску — не просто как плоскость под ногами, а как целостный мир, как театр военных действий, как арену, на которой развернётся драма моего существования. Она огромна, эта доска. Она — целая вселенная, состоящая всего лишь из шестидесяти четырёх квадратов, но в этих шестидесяти четырёх квадратах умещается бесконечность. Математики сказали бы, что количество возможных партий превышает количество атомов в видимой Вселенной, и, хотя я не знаю ничего ни о математиках, ни об атомах, я чувствую эту бесконечность потенциала каждой клеткой своего светящегося тела. Доска уходит вдаль, к горизонту, где чёрно-белый узор сливается в смутную, пульсирующую серость, и от этого зрелища захватывает дух — если бы у меня был дух и если бы его можно было захватить. Где-то на границе восприятия, на том конце моего мира, маячат такие же белые фигуры, как я. Их восемь — не считая меня, — и все они расставлены в строгом, геометрически безупречном порядке, который кажется одновременно и прекрасным, и пугающим.

Я смотрю направо и вижу Ладью — ту, что стоит в самом углу доски, на клетке, которую я каким-то внутренним знанием опознаю как «a1». Она массивна, квадратна, тяжеловесна. Она — воплощение несокрушимой мощи, архитектурное сооружение, а не живое существо. Она стоит на своём месте с таким видом, будто вросла в доску, пустила корни в чёрно-белую твердь, стала частью ландшафта. Её зубцы — или, может быть, это бойницы крепостной башни? — устремлены вверх, к невидимому небу, и в них читается угроза, обещание сокрушить всё, что встанет на пути. Её движение — прямая линия. Только вперёд, только назад, только вбок, вдоль вертикалей и горизонталей, без малейшего отклонения, без тени манёвра. Она — закон, данный в камне. Она — прямолинейность как философский принцип. Она не умеет хитрить, не умеет вилять, не умеет притворяться. Если Ладья идёт в атаку, ты видишь это за много ходов, но это не помогает тебе спастись — потому что Ладья неумолима, как тектонический сдвиг, как движение ледника. Я чувствую исходящую от неё волну спокойной, уверенной в себе силы, и где-то в глубине моего существа шевелится уважение пополам с жалостью. Уважение — потому что она сильна. Жалость — потому что она предсказуема.

Рядом с Ладьёй, через одну клетку, стоит мой зеркальный брат — второй Белый Конь. Я узнаю в нём себя, но без того внутреннего напряжения, без той дрожи нетерпения, которая пульсирует во мне. Он спокоен, расслаблен, он ещё не знает, что такое бой, он только что родился и ещё не осознал себя. Его изгиб повторяет мой, но в нём нет моей тревоги. Я смотрю на него и испытываю странное чувство — смесь братской нежности и соперничества. Мы с ним — два Коня, левый и правый, королевский и ферзевый, хотя Король и Ферзь ещё не заняли свои места в моём сознании как отдельные сущности. Мы будем действовать вместе, поддерживать друг друга, создавать «коневые вилки», при которых враг не знает, от какой угрозы защищаться в первую очередь. Но мы же будем и соперничать за внимание Игрока, за право быть тем Конём, которого двинут первым, за право войти в историю партии как тот самый Конь, который сделал решающий ход. Брат мой, близнец мой, соперник мой — я чувствую нашу связь, но чувствую и будущую конкуренцию, и от этого чувства внутри меня разрастается сложный, многослойный эмоциональный узел.