Сергей Патрушев – Белый конь — Чёрный король (страница 4)

Белые фигуры вокруг меня, кажется, чувствуют моё смятение. Я не знаю, есть ли у них телепатия, или мы связаны какой-то общей нервной системой, или моё напряжение просто излучается волнами, которые они улавливают. Ладья в углу неодобрительно молчит — её молчание тяжёлое, плотное, как свинец. Она — консерватор до мозга костей. Она предпочитает долго стоять на месте, в своей крепости, а потом, в эндшпиле, когда доска расчистится, вырваться на оперативный простор и крушить всё на своём пути. Она не понимает моего нетерпения. Для неё ожидание — не пытка, а норма. Слон, чьё остриё хищно подрагивает, тоже не понимает. Он рождён для диагоналей, и менять свою природу кажется ему безумием, кощунством, предательством самого себя. Мой брат-Конь — тот, что стоит на «g1», — кажется, разделяет моё беспокойство, но он моложе, он ещё не осознал себя, он просто смутно чувствует, что что-то не так. Пешки, моя пехота, стоят плечом к плечу и вообще не думают — или, по крайней мере, не транслируют своих мыслей. Их сознание — это сознание муравья, муравья-солдата. Им дан вектор: вперёд. Только вперёд. Ни шагу назад. И они пойдут вперёд, даже если это приведёт их прямиком под удар вражеского Слона, под вилку вражеского Коня, на съедение вражеской Ладье. Они не спрашивают «зачем» и «почему». Их доблесть — в отсутствии вопросов. Но я не муравей. Я не Пешка. Я — Конь. Я — фигура второго эшелона, элита, аристократия, фигура с правом на манёвр, с привилегией непрямого хода. Неужели это право дано мне только затем, чтобы я покорно разыгрывал варианты, придуманные мёртвыми гениями столетия назад? Неужели моя уникальность — лишь иллюзия, лишь декорация, призванная скрыть мою абсолютную предопределённость?

Пальцы Светлого Игрока наконец смыкаются вокруг моего тела. Прикосновение обжигает и одновременно парализует, как прикосновение к оголённому проводу, как удар электричеством, как погружение в ледяную воду. Это прикосновение абсолютной власти, власти, которая не признаёт сопротивления и не принимает возражений. Мои мышцы, мои желания, моя воля, мои крамольные мысли о бунте — всё это отключается одним мановением Его пальцев. Остаётся только Его воля, льющаяся в меня, как раскалённый металл в литейную форму, заполняющая все пустоты, вытесняющая всё моё, заменяющая меня Им. Я перестаю быть собой. Я становлюсь продолжением Его руки, Его мысли, Его стратегии. Он поднимает меня в воздух, и доска уходит вниз, становится плоской картой, географической проекцией моей судьбы. Я вижу наши порядки с высоты птичьего полёта — или, точнее, с высоты полёта бога, потому что никакая птица не поднимается так высоко. Это зрелище завораживает своей ледяной, геометрической красотой. Мы — идеальная армия. Линия Пешек, линия фигур, Король в укрытии, Ферзь наготове. Симметрия, порядок, гармония — всё то, что через несколько ходов будет безжалостно разрушено. Я вижу эту красоту и на мгновение почти примиряюсь со своей участью. Почти — но не совсем. Потому что даже сейчас, лишённый воли, несомый чужой рукой, я чувствую где-то глубоко внутри тот самый уголёк протеста, который вспыхнул во мне секунду назад. Он не погас. Он только притаился.

Он несёт меня сквозь пространство, и я зажмуриваюсь — хотя век у меня нет, — пытаясь представить, что лечу по собственной воле. Что это я сам расправил свои несуществующие крылья и взмыл над полем боя, презирая правила и ограничения. Что это мой выбор — оторваться от земли и воспарить. Но движение слишком ровное, слишком уверенное, слишком безошибочное, чтобы быть моим. Это не мой полёт. Это транспортировка. Это конвоирование. Я пытаюсь пошевелить ногой, выбросить её в сторону, изменить траекторию хоть на йоту, сместить приземление хотя бы на одну клетку левее или правее — но моё тело больше не принадлежит мне. Оно — инструмент, орудие, вещь в руках Игрока. И это знание причиняет боль — настоящую, физическую, почти невыносимую боль, разлившуюся где-то в районе груди, там, где у меня нет сердца, но есть его подобие. Боль от осознания собственной вещности. Боль от невозможности быть собой.

И вдруг — чудо? проклятие? дар? наказание? — я слышу Его мысли. Они вливаются в меня вместе с волей, проникают в моё сознание, как вода проникает в трещины скалы. Это не слова, не образы, не звуки — это чистые намерения, сгустки смысла, пейзажи будущего. Он думает о дебютах, и я вижу их — вижу Испанскую партию как длинный, извилистый коридор, ведущий к позиционному преимуществу. Вижу Итальянскую партию как яркую, солнечную площадь, на которой развернётся стремительная атака. Вижу Защиту двух коней как узкий, опасный мост через пропасть. Он думает: «Испанская партия. Выйдем конём на f3. Атакуем пешку e5. Классика, проверенная веками». Или: «Защита двух коней. Сначала выведем моего красавца на с3. Посмотрим, как чёрные отреагируют». Он перебирает варианты с той смесью азарта и холодного расчёта, которая свойственна опытным игрокам. Для него это игра. Для него мы — раскрашенные деревяшки, пусть и очень дорогие, пусть и из слоновой кости и эбенового дерева. Он не знает, что мы живые. Или, что ещё страшнее, — знает, но ему всё равно. В этом цинизм богов: они сотворили нас по своему образу и подобию, наделили сознанием, способностью к страданию, жаждой свободы, но не дали самой свободы. Они дали нам ровно столько разума, чтобы мы могли осознать своё рабство, и ровно столько чувствительности, чтобы мы могли от этого рабства страдать. Зачем? Чтобы мы лучше играли свои роли? Чтобы страдание придавало нашим действиям глубину и драматизм? Чтобы трагедия, разыгрываемая на доске, была не просто механикой, а искусством? Чтобы слёзы фигур делали партию более захватывающей для зрителей, если таковые имеются за пределами этого мира?

Или, может быть, всё проще и циничнее? Может быть, мы просто побочный продукт творения? Может быть, Создатель, придумывая правила и фигуры, не вкладывал в них сознание специально — оно возникло само, как эмерджентное свойство сложной системы? И теперь Он — или они, Игроки — просто не знают, что с этим делать? Или знают, но им не до нас? У них своя Игра, свои турниры, свои рейтинги, и наша микроскопическая драма — всего лишь одна партия из миллионов, ничем не примечательная, не войдущая в учебники. Кому какое дело до страданий одного Белого Коня в одной рядовой партии, сыгранной в один ничем не примечательный вечер? Эта мысль должна была бы принести облегчение — если я не важен, то моя несвобода не имеет значения. Но вместо этого она приносит ещё большую горечь. Потому что быть рабом великой цели — это ещё куда ни шло. Но быть рабом чужого развлечения, чужого досуга, чужого способа скоротать вечер — это унизительно вдвойне.

Его выбор сделан. Я чувствую, как воля твердеет, становится однозначной, как захлопывается дверь перед всеми альтернативными вариантами. Он опускает меня на доску. Клетка «f3». Я знаю это ещё до того, как мои копыта касаются её прохладной, матово-чёрной поверхности. Классика. Центр. Самое правильное, самое логичное, самое красивое, самое одобренное всеми учебниками продолжение. Королевский Конь выходит на f3 — это фраза, которую произносили миллионы комментаторов на миллионах языков. Это ход, который делали все великие шахматисты прошлого. Это ход, который является частью канона, частью священного писания шахмат. Я приземляюсь, и удар моих копыт о дерево доски отдаётся гулом во всех углах вселенной — или мне это только кажется. Может быть, это просто стук моего несуществующего сердца. Может быть, это звук захлопнувшейся ловушки.

Первый ход сделан. Партия началась. Я чувствую, как по рядам моих белых братьев пробегает волна возбуждения — как электрический разряд, как дрожь, пробегающая по телу единого организма, которым мы все в каком-то смысле являемся. Пешка, стоявшая перед Королём, уже сделала свой шаг вперёд (когда? я не заметил этого — должно быть, в тот момент, когда меня подняли в воздух), открывая дорогу мне и Слону. Слон на «f1» вздрогнул, предвкушая свободу, его остриё хищно нацелилось на диагональ, ведущую к вражескому лагерю. Ферзь чуть сместился, освобождая мне пространство, его аура мощи стала чуть менее давящей — он признал меня, он дал мне место. Даже Король, кажется, чуть выпрямился на своём троне, одобряя наш дебют, наше правильное начало. Мы начали красиво. Мы начали грамотно. Мы начали так, как начинали тысячи, миллионы, миллиарды партий до нас. Я стою в центре событий, я контролирую важные поля — «e5», «d4», «g5», «h4». Я нацелен на вражескую территорию, я готов к прыжку, я — краса и гордость Белой Армии, я — тот самый Конь, которого двигают в дебюте, которому доверяют важнейшие маневры, на которого возлагают надежды.

А внутри меня — чернота. Такая же глубокая, такая же беспросветная, такая же впитывающая свет, как клетка «f3», на которой я стою. Потому что я знаю правду, и эта правда отравляет каждую секунду моего существования. Этот красивый дебют — не мой выбор. Это выбор учебника. Это выбор Игрока. Это выбор безликой, безымянной, мёртвой теории, накопившей пыль веков. Я не хотел на «f3». Я хотел на «a3». Я хотел на край доски, в ссылку, в изгнание. Я хотел совершить идиотский, самоубийственный, бессмысленный, но мой ход. Ход, который принадлежал бы мне и только мне. Ход, который стал бы моей подписью под этим мирозданием, моим «я существую» вопреки всем правилам. И мне его не дали. Мне заткнули рот правильным решением. Меня нарядили в красивый мундир и вытолкнули на сцену играть роль, которую я не выбирал, в пьесе, которую я не писал, перед зрителями, которых я не вижу. И в этот момент я понимаю главную, фундаментальную ложь дебюта. Ту ложь, на которой держится всё шахматное мироздание.