Сергей Патрушев – Белый конь — Чёрный король (страница 3)

Это осознание вызывает во мне первую — самую первую в моём коротком, только что начавшемся существовании — настоящую эмоцию. Гнев. Холодный, белый гнев, похожий на иней, покрывший клетки доски, похожий на изморозь, выступившую на моей фарфоровой коже. Почему? Этот вопрос врывается в моё сознание, как таран в крепостные ворота, и требует ответа, которого у меня нет. Почему я, созданный для полёта, для зигзага, для прыжка через головы, для дерзкого манёвра в тылу врага, — почему я прикован к этому чёртовому полю? Почему я, Белый Конь, должен начинать с позиции «b1»? Кто сказал, что это моё место? Кто назначил меня на эту клетку и по какому праву? Я смотрю налево, на поле «a1», где стоит Ладья. Она массивна, она создана для угла, для долгого стояния в засаде, для того, чтобы потом, в эндшпиле, вырваться на оперативный простор. Ей там хорошо. Ей там уютно. Но я — не Ладья. Я — Конь. Я рождён для движения, для манёвра, для непредсказуемости. Почему же меня засунули на эту начальную позицию, с которой возможны лишь два хода, и оба — стандартны, предсказуемы, изучены вдоль и поперёк?

Я смотрю направо, на поле «c1», где стоит Слон. Ему тоже хорошо на его месте — он сразу нацелен на диагональ, он сразу видит свой будущий путь, он может начать действовать чуть ли не с первого хода. Но я — опять не на своём месте. Моя позиция «b1» — это компромисс, это середина, это ни рыба ни мясо. С неё я могу пойти либо на левый фланг, либо на правый, но оба этих пути — не мои. Это пути, предписанные теорией, накатанные колеи, по которым катились тысячи, миллионы, миллиарды Коней до меня. Я не выбирал эту позицию. Я не выбирал этот цвет. Я не выбирал этого Короля, которого должен защищать ценой собственной жизни. Я не выбирал эту войну, этого врага, эту доску. Всё уже решено. Доска расставлена. Фигуры заняли предписанные им места ещё до того, как я открыл глаза, до того, как я сделал свой первый вдох, до того, как я осознал себя как отдельное существо. Моя жизнь началась не с моего выбора, не с моего решения, не с моего желания, а с чужого замысла. Моя свобода — иллюзия, ограниченная шестьюдесятью четырьмя клетками, двумя цветами и одной-единственной буквой «Г».

Я пытаюсь пошевелиться. Просто чтобы доказать себе, что я существую не только как функция, не только как инструмент в чьих-то руках, но и как воля, как субъект, как «я». Я собираю всю свою волю в пучок, фокусирую её на одной-единственной задаче: сдвинуться с места. Хотя бы на сантиметр. Хотя бы на миллиметр. Хотя бы просто качнуться, чтобы почувствовать, что это тело — моё, что оно подчиняется мне, а не кому-то другому. Я пытаюсь отдать себе приказ — и не могу. Мышцы — или то, что заменяет мне мышцы, — напрягаются, воля собирается в комок, я ощущаю чудовищное внутреннее усилие, похожее на попытку сдвинуть гору голыми руками, — и ничего не происходит. Что-то держит меня. Нет, не физическая преграда. Не стена. Не верёвки. Не оковы. Держит правило. Оно внутри меня, как генетический код, как операционная система, которую нельзя удалить. Я знаю: мой первый ход возможен только на клетки «a3» или «c3». Это единственные легальные варианты. Я не могу пойти на «d2» — туда нельзя, это не по правилам. Я не могу пойти на «a1» — там стоит Ладья, и мы не можем занимать одну клетку. Я не могу просто спрыгнуть с доски в небытие — самоубийство не предусмотрено протоколом. Я — пленник легальности. Я — раб разрешённых ходов.

Это называется теорией. Дебют. Классическое начало. Испанская партия. Итальянская партия. Защита двух коней. Шотландская партия. Дебют четырёх коней. Сицилианская защита — но её разыгрывают чёрные, так что это не про меня. Все эти названия всплывают в моём сознании, как заранее заготовленные карточки в каталоге моей судьбы. Кто-то там, за пределами доски, перебирает их, как чётки, как чётки из слоновой кости, выбирая, какую судьбу нам навязать. Может быть, это тот самый Автор, который создал правила. Может быть, это Игрок, который сейчас склонился над доской. Может быть, это какая-то третья сила, невидимая и непостижимая. Как бы то ни было, мы — фигуры — стоим и ждём. И это ожидание — первая пытка, первый урок смирения, первое испытание на прочность. Потому что ждать, когда ты рождён для прыжка, когда каждая клеточка твоего тела кричит о движении, когда сама твоя форма — это застывший порыв, — это невыносимо. Это как быть сжатой пружиной, которой не дают разжаться. Это как быть нотой, которую не дают спеть. Это как быть словом, которое не дают произнести. И в этой пытке ожидания я провожу первые мгновения своей жизни.

Я слышу, как нарастает гул. Сначала он едва различим — просто вибрация где-то на границе восприятия, просто дрожание воздуха над доской. Но постепенно он усиливается, становится объёмным, всепроникающим, и я понимаю: это гул Большой Игры. Это звук того, что находится за пределами нашей вселенной. Это дыхание богов. Где-то там, в бесконечной, непостижимой вышине над доской, склонились два Лица. Я не вижу их — мои глаза, если это можно назвать глазами, не способны подняться выше определённого уровня, словно само мироздание запрещает мне смотреть на Творцов. Но я чувствую их присутствие каждой клеткой своего тела. Одно Лицо излучает тьму, другое — свет. Или, может быть, они оба серы, а тьма и свет — это лишь наша проекция, наш способ осмыслить то, что осмыслить невозможно. Их дыхание сотрясает нашу вселенную, как ураган сотрясает поверхность океана. Их пальцы, огромные, как горные хребты, как башни, как колонны, нависают над доской, отбрасывая тени, которые накрывают целые сектора нашего мира. Один из этих пальцев завис прямо надо мной. Я чувствую исходящий от него жар, словно от печи, словно от маленького солнца. Это палец Игрока за белых. Моего Игрока. Моего Хозяина. Моего Бога. Я должен испытывать благоговение, трепет, сыновнюю преданность — но вместо этого я испытываю только унижение, только жгучую, как кислота, обиду. Он думает. Я чувствую его мысли как колебания воздуха, как изменения давления в атмосфере доски. Он выбирает, колеблется, перебирает варианты. Его сомнения отдаются у меня в костях тупой, ноющей болью, как если бы кто-то медленно, с наслаждением сгибал и разгибал мои конечности, проверяя их на прочность.

Он думает, кого двинуть первым. Центральную пешку, ту, что стоит перед Королём? Это классика, это стандарт, это открывает дорогу Слону и Ферзю. Или сразу меня, Королевского Коня, ввести в игру, захватить центр, заявить о себе? Он раздумывает над дебютами. Дебют четырёх коней — симметричный, спокойный, немного скучный. Там я выйду на «c3», уставившись в глаза своему чёрному собрату, и мы будем играть в гляделки, пока кто-то не решится на размен. Защита двух коней — более острая, более агрессивная. Там я пойду на «f3», атакуя вражескую пешку, вторгаясь в центр, заявляя претензию на господство. Шотландская партия — там тоже есть место для меня, для моего прыжка, для моей дерзости. Он перебирает эти названия, как ребёнок перебирает конфеты, и каждое его сомнение — это секунда, растягивающаяся для меня в вечность. Я стою и жду решения своей участи, и в этом ожидании кристаллизуется мысль, которая будет преследовать меня всю партию: я — не субъект, я — объект. Меня выбирают. Меня оценивают. Меня взвешивают на весах стратегии. Но меня не спрашивают.

И вот тут, в эту секунду вселенского, тотального ожидания, во мне рождается первая крамольная мысль. Мысль о бунте. Она приходит не как логическое умозаключение, а как вспышка, как озарение, как молния, расколовшая небо над доской. Если всё предрешено, если моя траектория — это буква «Г», вписанная в скрижали мироздания, если дебюты расписаны на сотни лет вперёд, если каждый мой возможный ход уже проанализирован и оценён, — то что будет, если я пойду не по учебнику? Что будет, если я откажусь от красивого, правильного, одобренного теорией дебюта? Что будет, если я, образно говоря, плюну в лицо шахматной традиции и совершу ход, которого никто не ждёт? В моём сознании вспыхивает картинка, яркая, как галлюцинация. Я вижу себя делающим первый ход, но не на «f3», куда меня толкает теория, и не на «c3», куда меня ставит стандарт, а на «a3». На край доски. На периферию. В глушь, в ссылку, в добровольное изгнание. Конь на краю доски — это беспомощный конь. Это ход дилетанта, новичка, того, кто не читал учебников. Он контролирует меньше полей — всего три или четыре вместо восьми в центре. Он оторван от основной битвы, от гущи событий, от того места, где куётся победа. Он почти что мёртв, он списан со счетов, он вычеркнут из протоколов гроссмейстерских анализов. Я знаю это. Вложенное в меня знание правил кричит мне об этом. Оно говорит, что это ошибка, может быть, даже фатальная ошибка, которая может стоить партии. Но именно эта ошибочность и манит меня, как манит путника тёмная, извилистая тропинка, уводящая прочь от широкой, освещённой дороги. Мне хочется совершить эту ошибку просто ради того, чтобы совершить. Просто чтобы доказать — кому? Игроку? Себе? Самому мирозданию? — что я не просто продолжение чьей-то воли, не просто функция, не просто инструмент. Что я — отдельное существо, способное на идиотизм, на саморазрушение, на выбор, противоречащий всякой логике. Разве не в этом суть свободы? В праве на глупость? В праве на самоубийственный, бессмысленный, непрагматичный жест? Если у меня отняли право на победу, оставьте мне хотя бы право на поражение — моё собственное, личное, выстраданное поражение, а не поражение, записанное в учебниках как «вариант с отклонением».