Сергей Патрушев – Беднобогатая шоколадная студенческая любовь (страница 2)

– Ты была самой красивой девчонкой на всём курсе, – сказал он. – И самой весёлой. И самой громкой, кстати. Твой смех было слышно даже в соседнем корпусе.

– Зато мой смех привлёк твоё внимание.

– Твой смех, твои разбросанные волосы, твой пролитый кофе и твоя совершенно нелепая привычка опаздывать везде и всюду. Ты привлекла моё внимание целиком и полностью, и я с тех пор не могу думать ни о чём другом. Даже диплом пишу с мыслями о тебе.

Они помолчали ещё немного. Мороженое почти закончилось, и Алиса аккуратно слизнула последние капли шоколада с пальцев. Ветер усилился, и она поёжилась, плотнее закутываясь в свой голубой кардиган. Никита тут же снял свою толстовку, оставшись в одной футболке, и накинул ей на плечи, не слушая возражений.

– Ты простудишься, – запротестовала Алиса. – Сейчас же не лето, Никита. Октябрь на дворе.

– Не простужусь, – упрямо сказал он. – Я вообще не мёрзну. У меня, кажется, какой-то внутренний обогреватель. А ты вечно холодная, даже летом у тебя ледяные руки.

Она не стала спорить дальше, только плотнее закуталась в толстовку, которая была ей велика размера на три, и стала похожа на маленького замёрзшего воробья. Никита смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается что-то горячее и одновременно щемящее. Вот оно, счастье, думал он. Счастье – это не когда у тебя полные карманы денег, не когда ты можешь позволить себе что угодно, не когда ты ездишь на дорогой машине и живёшь в огромной квартире. Счастье – это когда ты сидишь на старой скамейке с девушкой, которая носит твою толстовку, ест последнее мороженое, купленное на последние тридцать рублей, и говорит, что это лучший момент в её жизни.

– Как думаешь, – вдруг спросила Алиса, – мы всегда будем вместе?

– Всегда, – ответил Никита без малейших колебаний. – Я в этом абсолютно уверен.

– Откуда такая уверенность?

– Потому что мы умеем быть счастливыми даже тогда, когда у нас ничего нет. А когда у людей ничего нет, и они всё равно счастливы – это значит, что у них есть всё. Понимаешь? У нас есть всё.

Алиса задумалась на мгновение, переваривая его слова, а потом кивнула.

– У нас есть всё, – повторила она. – У нас есть эта скамейка, этот закат, это растаявшее мороженое и целая куча планов на будущее. Знаешь, о чём я мечтаю?

– О чём?

– Я мечтаю, что когда-нибудь, через много лет, когда у нас будет свой дом и стабильная работа, и, может быть, даже машина, мы будем сидеть на кухне, пить чай и вспоминать этот день. Вспоминать, как нам было трудно, как мы считали копейки и покупали друг другу мороженое на последние деньги. И я хочу, чтобы мы смотрели друг на друга и понимали, что всё это было не зря. Что мы справились. Что мы прошли через всё это и стали только ближе.

Никита проглотил комок в горле. Он не был сентиментальным человеком, по крайней мере, он так думал о себе до встречи с Алисой. Но она каким-то волшебным образом умела доставать из него эмоции, о существовании которых он даже не подозревал. Рядом с ней он становился мягче, теплее, человечнее. Рядом с ней он учился говорить о чувствах, не стесняясь и не прячась за сарказм.

– Так и будет, – сказал он твёрдо. – Мы справимся. Мы закончим университет, найдём работу, и у нас всё будет хорошо. Может быть, не сразу, может быть, не легко, но обязательно будет. А пока что у нас есть сегодняшний вечер, последние крошки шоколадного мороженого и абсолютная, стопроцентная уверенность в том, что вместе мы можем всё.

Алиса повернулась к нему и вдруг быстро, почти невесомо поцеловала в щёку. У неё были холодные губы, но поцелуй всё равно обжёг его, как обжигает всё настоящее, искреннее, идущее от самого сердца.

– Спасибо тебе, – прошептала она. – За мороженое. За то, что ты есть. За то, что ты тратишь последние деньги не на еду, а на то, чтобы сделать мне приятно. Я это очень ценю, правда. Мне никто и никогда не дарил такого дорогого мороженого.

– Оно стоило пятнадцать рублей, – усмехнулся Никита.

– Для меня оно бесценно, – серьёзно ответила Алиса. – Потому что в него вложена твоя забота. А это не измеряется деньгами.

Они просидели на скамейке до тех пор, пока солнце совсем не скрылось за горизонтом и фонари не зажглись вдоль аллеи, разбрасывая вокруг себя оранжевые круги света. В скверике стало совсем пусто, только редкие прохожие спешили по своим делам, ёжась от вечерней прохлады. Алиса и Никита поднялись, размяли затёкшие ноги и, держась за руки, медленно побрели в сторону общежития. Им предстояло ещё приготовить ту самую гречку с луком, сделать домашнее задание по философии и попытаться уложиться спать пораньше, потому что завтра снова на пары. Но всё это было совершенно неважно, потому что в кармане у каждого из них лежала смятая обёртка от шоколадного мороженого, которая напоминала о том, что даже в самые трудные времена можно найти повод для маленького, но такого большого счастья. И пока они шли по пустеющим улицам, Алиса вдруг подумала, что когда-нибудь, много лет спустя, она расскажет своим детям или, может быть, даже внукам о том, как однажды осенью молодой человек купил ей мороженое на последние тридцать рублей, и это было самое вкусное мороженое в её жизни. И она знала, что Никита думает о том же самом, потому что они вообще часто думали об одном и том же – так бывает, когда два человека действительно созданы друг для друга.

Глава вторая. Трое в комнате, не считая таракана

Комната номер триста семнадцать в общежитии номер четыре была легендарным местом. Во всяком случае, так считали её обитатели, и с этим мнением трудно было спорить, потому что ни в одной другой комнате на этаже не происходило столько странных, абсурдных и откровенно безумных событий, сколько в триста семнадцатой. Здесь жили трое: Никита, Дэн и Паша, и их сожительство представляло собой гремучую смесь из хаоса, юмора и какой-то совершенно неубиваемой жизнерадостности.

Комната была маленькой и тесной, метров двенадцать от силы. Вдоль стен стояли три железные кровати, которые при любом движении издавали душераздирающий скрип, способный разбудить даже самого крепко спящего соседа. Посередине примостился стол, собранный, кажется, ещё в советские времена из каких-то обрезков ДСП, на котором вечно царил художественный беспорядок: тетради вперемешку с грязными кружками, огрызки карандашей, зарядные устройства от телефонов, которые никто никогда не мог найти, и обязательный атрибут студенческой жизни – электрический чайник, спрятанный за стопкой книг на случай внезапной проверки коменданта.

Дэн был душой компании. Высокий, худой как жердь, с вечно взлохмаченными тёмными волосами и безумным блеском в глазах, он обладал способностью находить приключения на свою голову, причём делал это с такой регулярностью, словно у него был какой-то внутренний радар, настроенный исключительно на поиск неприятностей. Учился он на инженера, но его настоящим призванием было, кажется, изобретать способы выживания в условиях перманентного безденежья.

Паша, напротив, был тихим и рассудительным. Круглолицый, светловолосый, с неизменной книгой в руках, он казался единственным адекватным человеком в этой комнате, но это впечатление было обманчивым. В тихом омуте, как известно, водятся такие черти, что Дэну и не снились. Просто Пашины безумства были более изощрёнными и проявлялись неожиданно, заставая всех врасплох.

И Никита, который был чем-то средним между этими двумя полюсами. Достаточно спокойный, чтобы не влипать в истории, и достаточно безбашенный, чтобы не казаться занудой. Он был тем клеем, который удерживал эту странную компанию от полного развала, хотя иногда, честно признаться, ему самому хотелось присоединиться к хаосу и пуститься во все тяжкие.

Вечер пятницы в триста семнадцатой начинался традиционно. Традиция заключалась в том, что никто не знал, чем именно они будут заниматься, но все точно знали, что скучно не будет.

– Господа, – торжественно объявил Дэн, вваливаясь в комнату с каким-то подозрительным свёртком в руках, – у меня есть план.

– О нет, – сказал Паша, не отрываясь от книги. – Каждый раз, когда у тебя есть план, нас потом чуть не выселяют из общаги.

– Это было всего один раз!

– Трижды, Дэн. Трижды. Пожарная тревога в марте, потоп в октябре и случай с голубем в декабре. Я веду счёт.

Дэн фыркнул, бросил свёрток на кровать и начал его разворачивать с таким видом, словно внутри находился как минимум Святой Грааль. Внутри оказалась гитара. Старая, потрёпанная, с облупившимся лаком и тремя недостающими струнами, но тем не менее гитара.

– Откуда? – спросил Никита, отрываясь от конспектов.

– Выменял у Витьки с четвёртого этажа на три банки тушёнки и обещание помочь с курсачом по сопромату, – гордо ответил Дэн. – Тушёнку, кстати, я у вас взял, парни. С вашей полки. Надеюсь, вы не против.

Паша наконец отложил книгу и посмотрел на Дэна долгим, выразительным взглядом, который мог означать всё что угодно – от глубокого философского несогласия до желания придушить соседа подушкой.

– Ты хочешь сказать, что обменял наш стратегический запас провизии на этот кусок дерева, на котором даже играть нельзя, потому что нет трёх струн?

– Я договорился о струнах с Лёхой из музыкального кружка, – отмахнулся Дэн. – Он отдаст мне старые за просто так, говорит, у него целая коробка. А гитара, между прочим, это не просто кусок дерева. Это инструмент. Это душа компании. Это наш пропуск в мир музыки, славы и, возможно, бесплатного пива в баре, если мы научимся играть что-нибудь приличное.