Сергей Патрушев – Апокалипсис Демона (страница 8)

Селария обернулась. В ее янтарных глазах больше не было вчерашней истерики или слезливой благодарности. Пожар и спасение сестры смыли с нее всю накипь аристократического воспитания, оставив лишь голую, жесткую суть. Она смотрела на него взглядом хирурга, оценивающего гангрену. — Это из-за него ты не горишь? — спросила она, кивнув на его грудь. — Или из-за него ты не лечишься? — И то, и другое, — Ксаль поморщился, когда Селария начала разрезать обгоревшие лохмотья его рубашки. — Он глушит мою кровь. Если я его сниму, Стража почувствует меня за милю. А Пожиратель… он придет прямо на запах.

— Пожиратель? — Селария на секунду замерла с ножом в руке. — Тот, о котором говорил пепельный мертвец в трактире? — Он самый. И он будет здесь через два дня. Если этот город к тому времени не утонет в собственном дерьме.

Селария закончила с рубашкой. Ее лицо помрачнело. Кожа на плече и груди Ксаля представляла собой карту войны: багровые, воспаленные ожоги, перемежающиеся с гладкой, почти черной демонической кожей, которая не бралась обычным огнем. — Ты не человек, — констатировала она, доставая из сундучка горшочек с густой, остро пахнущей мазью. — Но и не совсем демон. Ты — гниющая рана между мирами. — Я предпочитаю термин «независимый подрядчик», — огрызнулся Ксаль, когда она начала наносить холодную мазь на ожоги. Прикосновение заставило его зашипеть сквозь зубы. — Тише! — рявкнул он. — Твоя мазь воняет хуже гнома. — Это вытяжка из корня мандрагоры и желчь василиска, — невозмутимо ответила Селария, продолжая втирать состав. — Радуйся, что я не добавила туда слез девственницы, они нынче дороги. А теперь отвечай. Что это за Пожиратель?

Ксаль откинулся на спинку стула, стараясь не дергаться. Боль медленно отступала под действием мази, сменяясь ледяным онемением. — Страж, — сказал он. — Древний. Из тех времен, когда Бездна еще была просто дырой в полу, а не местом, куда ссылают непослушных духов. Его поставили охранять разломы. Но что-то пошло не так. Он начал… голодать. Теперь он пожирает саму материю миров, чтобы заполнить пустоту внутри. Древо Аэль’Тириэна для него — как бочка лучшего вина для пьяницы. Он выпьет его корни, и город рухнет в пустоту.

Селария плотно закрутила крышку горшочка. Ее руки были в черной мази и его крови. — И Мраморный хочет, чтобы ты это остановил? Один? — Я — сторожевой пес, забыла? — Ксаль криво усмехнулся. — Меня спустили с цепи. Только вот цепь все еще на мне. — Он коснулся серебряного медальона. — Если я вступлю в бой в полную силу, магический фон города сойдет с ума. Сюда сбежится вся Стража, все маги и половина Древних. Это будет не битва, а бойня, в которой меня размажут первым. Мне нужно подобраться к Осколку тихо.

В этот момент снизу, с первого этажа дома, донесся грохот и сдавленный вопль торговца рыбой. — Сгорели мои бочки! Мое масло! Мои лучшие бочки с маринадом! Разорение! Великий Лес, за что?!

Иллирия, которая все это время тихо сидела в углу, обхватив колени, вздрогнула. Она подбежала к лестнице и перегнулась через перила. — Дядя Борг! Не кричите, у вас лопнет лицо! Мы здесь! — Вы?! — взревел торговец. — Из-за вас мой квартал превратился в угли! Если бы не этот… этот выродок, моя Илли сейчас жарились бы, как утка на вертеле! Я… я… я должен отблагодарить его! Но как?! У меня нет денег! Все сгорело!

Селария закатила глаза. — Я же говорила, — прошептала она Ксалю. — Практичность — наше все. — Скажи ему, что я выпью весь его маринад, — предложил Ксаль. — Может, это его убьет быстрее, чем пожар.

Снизу послышались тяжелые, шаркающие шаги. Дверь мансарды распахнулась, едва не слетев с петель. Торговец Борг, толстый, лысый эльф с красным лицом, ввалился в комнату. В руках он сжимал бутыль мутного стекла. — Вино! — выдохнул он, ставя бутыль на стол с такой осторожностью, словно она была сделана из хрусталя. — Мое личное! Из погреба! Выдержка сто лет! Забирай, демон. Ты спас мою кровь. Это меньшее, что я могу сделать. И если кто-то из Стражи спросит, я скажу, что ты — мой племянник из дальних земель. Очень дальних. Где все такие… красные.

Ксаль посмотрел на бутыль. Затем на лицо торговца. Он медленно кивнул. — Благодарю, Борг. Если услышишь взрыв с этой стороны крыши — не поднимайся. — Понял, — просиял торговец и, пятясь, вывалился из комнаты, аккуратно прикрыв дверь.

Иллирия хихикнула. Звук был похож на звон разбивающегося льда — тонкий и хрупкий. — Ты его напугал, — сказала она, глядя на Ксаля с нескрываемым обожанием. — Ты похож на ворона, который съел слишком много блестящих камней. — Иллирия, — строго одернула ее Селария, но в ее голосе не было злости. — Иди к себе. Нам нужно поговорить.

Девочка надула губы, но послушно скользнула за ситцевую занавеску, отделявшую ее закуток.

Как только занавеска сомкнулась, Селария села на край стола, прямо напротив Ксаля. Она взяла бутыль вина, зубами выдернула деревянную пробку и сделала долгий глоток прямо из горлышка. Вытерла губы тыльной стороной ладони. — Вино хорошее, — сказала она. — Значит, пожар был не только в нашем квартале. Раз Борг достал погребальный запас, значит, горело и у Верхних.

— Пожар был везде, — Ксаль взял бутыль из ее рук. Вино действительно оказалось густым, терпким, с нотками полыни. Оно обожгло горло, но принесло ясность. — Огонь выбирает не по статусу. Огонь просто жрет. Как и то, что идет за нами.

Ксаль встал. Комната внезапно показалась ему слишком тесной. Потолок давил. Он подошел к единственному окну, выходившему на задний двор. Распахнул ставни.

В лицо ударил ветер. И вместе с ветром пришел запах. Ксаль замер. Его тело превратилось в натянутую струну. Он вдохнул еще раз, глубоко, раздувая ноздри.

Селария подошла сзади, встала у него за плечом. Она тоже принюхалась. — Серой пахнет, — сказала она неуверенно. — И… тухлыми яйцами? У нас снова прорвало канализацию?

Ксаль не ответил. Его красные глаза расширились, зрачки превратились в вертикальные щели. Он смотрел не на тесный дворик, не на гнилые бочки и развешанное белье. Он смотрел сквозьнего.

— Это не канализация, — его голос стал низким, вибрирующим, в нем прорезались гортанные, нечеловеческие обертоны. — Это Озеро Скверны. Мой дом, Селария. Мой родной мир.

Он втянул воздух еще раз. — Но он… другой. Скверна моего мира пахнет битвой, серой и озоном. Это запах чистой, незамутненной энтропии. А здесь… — он сглотнул. — Здесь к сере примешан запах гниющей плоти. Древней. Как будто вскрыли курган, в котором хоронили титанов. Это Скверна, но… отравленная. Искаженная.

Селария смотрела на его профиль. В свете масляной лампы его лицо, обычно скрытое тенями капюшона, казалось высеченным из обсидиана. Красные глаза пылали, как два угля в горне. — Что значит «искаженная»? — тихо спросила она.

— Магия, — Ксаль сжал подоконник так, что побелели костяшки. — Магия вашего Древа. Она смешивается с моей реальностью. Представь, что ты льешь мед в кислоту. Рвется сама ткань пространства.

Он отпустил подоконник и резко обернулся. В тесной мансарде стало нечем дышать от сгустившейся ауры. — Слияние началось, — выдохнул он. — Мраморный не соврал. Пожиратель не просто идет. Он уже здесь. Или, точнее, оноуже здесь. Разлом открывается.

В этот момент издалека, со стороны Проспекта Тысячи Огней, донесся звук.

Это не был крик. Не был грохот. Это был звук, который не должен существовать в природе. Тонкий, пронзительный визг, от которого заныли зубы, словно кто-то провел стеклом по стеклу, но этот звук проходил не через уши, а через кости. Он вызывал тошноту и первобытный, атавистический ужас.

Селария зажала уши руками. Иллирия за занавеской тихо заскулила.

Ксаль пошатнулся, но устоял. Для него этот звук был почти родным — это кричала рвущаяся материя. Но в этом крике была новая, пугающая нота. Нота абсолютной, голодной пустоты.

— Что это было? — прошептала Селария, опуская руки. Ее уши, даже изуродованные шрамами, заострились от напряжения. — Небо треснуло, — ответил Ксаль. — В первый раз.

Следующие часы город сходил с ума. Пожар, который с таким трудом тушили Высшие Маги, оказался лишь прелюдией. Когда Визг затих, оставив в ушах лишь болезненный звон, жители Аэль’Тириэна начали замечать небо.

Оно больше не было сапфировым.

С востока, со стороны Древнего Леса, горизонт наливался густым, нездоровым багрянцем. Это был не цвет заката. Это был цвет открытой раны, цвет свернувшейся крови. Багровая полоса медленно, неотвратимо ползла вверх, пожирая синеву.

А потом пошел пепел.

Он падал не так, как сажа после пожара. Это был серый, легкий, почти невесомый прах, который светился изнутри тусклым, зеленоватым светом. Он оседал на белых шпилях, на живых мостах, на изумрудной листве. И там, где прах касался магии Древа, листва начинала чернеть и скручиваться, не сгорая, а просто… умирая. Тихо, беззвучно, теряя свою живую суть.

Селария стояла у окна мансарды, прижав к стеклу ладони. Иллирия сидела у ее ног, спрятав лицо в складках ее юбки. — Смотри, — прошептала Селария. — Сады Скорби… они становятся серыми.

Ксаль стоял за ее спиной. Он смотрел не на пепел. Он смотрел на тени. Тени в городе вели себя неправильно. Тень от шпиля ратуши, которая должна была лежать на мостовой неподвижной стрелкой, медленно ползла в сторону, противоположную положению багрового солнца. Тень от дерева во дворе извивалась, как змея, пытающаяся сбросить кожу. Тени жили своей жизнью, и в них не было людей.