Сергей Патрушев – Апокалипсис Демона (страница 9)
— Они забирают объем, — глухо сказал Ксаль. — Разлом высасывает пространство. Тени — это пустота. А Пожиратель питается пустотой.
Улицы внизу, которые еще утром были полны паники, теперь погрузились в жуткую, ватную тишину. Эльфы выходили из своих домов — каменных бараков Шепчущих Теней и хрустальных дворцов Проспекта. Они выходили, смотрели на багровое небо, на светящийся пепел, на извивающиеся тени. И стояли. Они не кричали. Не плакали. Они просто стояли, запрокинув головы, и их идеальные, бессмертные лица ничего не выражали. Это было лицо расы, столкнувшейся с концом времен, для которого у них не было ни песен, ни заклинаний.
— Нам нужно наверх, — сказал Ксаль. — На самую высокую точку. К Корням Мира. Мраморный сказал, что Осколок там. И там же будет центр разлома.
— Ты сошел с ума? — Селария повернулась к нему. Ее лицо было бледным, но глаза горели решимостью. — Туда сейчас движется вся Стража. Там будут Высшие Маги. Если ты покажешь им свою истинную силу, они насадят тебя на копье быстрее, чем ты успеешь произнести слово «демон».
— У меня нет выбора, — Ксаль подошел к столу, взял бутыль с вином и сделал долгий глоток. — Я должен найти Осколок до того, как Пожиратель поглотит его. Если Осколок упадет в Бездну, ваш город станет просто дырой в карте. Якоря не станет, и весь Аэль’Тириэн провалится в мою Скверну. Навсегда.
— И что тогда? — спросила Селария. — Что будет с нами? — Вы станете мной, — просто ответил Ксаль. — Демонами. Уродами. Тем, на кого показывают пальцем в других мирах. Вы будете жить вечно, но эта вечность будет состоять из голода и боли. Ваша магия обернется против вас. Ваши дети будут рождаться с лишними глазами и жаждой плоти. Это не смерть, Селария. Это порча.
Селария смотрела на него долго. Затем она подошла к занавеске. — Иллирия. Собери самое ценное. То, что сможешь унести в руках. — Мы уходим? — пискнула девочка, выглядывая. — Мы идем спасать мир, — отрезала Селария. — Одевайся теплее. На Корнях всегда сквозит.
Иллирия, привыкшая к странностям сестры, молча полезла в сундук.
Селария подошла к своему сундучку. Достала оттуда длинный сверток промасленной ткани. Развернула. Внутри оказался лук. Не изящный, резной эльфийский лук из лунного дерева, а тяжелый, композитный лук из рога и ясеня, с тетивой из стального троса. Оружие войны, а не охоты. Рядом лежал колчан, полный черных стрел с белым оперением.
— Я не брала его в руки пять лет, — сказала она, проверяя натяжение тетивы. — С тех пор, как отец проиграл наши земли. Но руки помнят. — Ты умеешь стрелять? — Ксаль приподнял бровь. — Я думал, аристократки вышивают и умирают от скуки. — Я умею убивать, Ксаль, — она закинула колчан за спину. — Когда твой отец проигрывает тебя в карты вместе с мебелью, быстро учишься отличать острие кинжала от рукояти. Я пойду с тобой.
— Исключено, — Ксаль покачал головой. — Там будет мясорубка. Я не могу гарантировать, что вытащу тебя оттуда. И я не могу гарантировать, что не сорвусь. Если я сниму медальон, чтобы использовать силу, я могу случайно сжечь тебя. Или твою сестру.
— Ты не сожжешь, — Селария посмотрела ему прямо в глаза. — Ты вынес Иллирию из огня. Ты мог бросить ее и уйти. Ты этого не сделал. Я ставлю на то, что ты не бросишь и нас. К тому же, — она криво усмехнулась, — кто-то должен будет прикрывать твою спину, пока ты будешь играть в героя с Осколком. Ты слишком громкий. А я умею ходить тихо.
Ксаль смотрел на нее. На женщину в потертом платье, с тяжелым боевым луком в руках, которая только что подписала себе смертный приговор, даже не спросив его разрешения. В ее упрямстве было что-то пугающе знакомое. Такая же выжженная земля внутри, как и у него. Только ее выжгло предательство близкого, а его — рождение.
— Ты идиотка, — сказал он, но в его голосе не было злости. — Мы все тут не блещем умом, — парировала она. — Собирайся. Илли, ты остаешься здесь. Запрись. Если через час мы не вернемся, бери серебро, что я спрятала под половицей, и беги к тетке в Нижний Порт. Поняла?
Иллирия кивнула, ее губы дрожали. Она подбежала к Ксалю и внезапно, привстав на цыпочки, поцеловала его в обгоревшую, покрытую мазью щеку. — Не умирай, ворон, — прошептала она.
Ксаль замер. Тепло ее сухих губ на обожженной коже было самым странным ощущением в его долгой, уродливой жизни. Он неуклюже, словно разучившись, положил тяжелую ладонь ей на голову, взъерошив медовые волосы. — Я постараюсь, пташка.
Они вышли в город через час.
Аэль’Тириэн изменился до неузнаваемости. Багровая мгла сгустилась, превратив день в сумерки. Светящийся пепел падал так густо, что хрустело под ногами, как снег в лютую зиму. Но этот «снег» был радиоактивно-зеленым.
Улицы были завалены брошенными вещами. Эльфы бежали из нижних кварталов в Верхний Город, надеясь, что магия Древа там сильнее. Они тащили сундуки, картины, фамильные доспехи. Это была жалкая, абсурдная процессия обреченных, спасающих свой скраб на тонущем корабле.
Ксаль и Селария шли против течения. Они шли вниз, к основанию города, к Корням Мира.
Чем ближе они подходили к фундаменту Аэль’Тириэна, тем сильнее менялась физика. Воздух стал густым, тягучим, как патока. Каждый шаг давался с трудом, словно они брели по дну реки. Гравитация плавала — иногда Селария внезапно становилась почти невесомой и едва не взлетала, а в следующую секунду ее прижимало к земле так, что трещали колени.
— Мы близко, — прохрипел Ксаль. Его красные глаза в зеленом полумраке светились, как два фонаря. — Искажение пространства. Пожиратель жрет фундамент.
Запах серы и гнили стал невыносимым. Теперь к нему примешивался запах озона, настолько резкий, что он обжигал слизистую носа.
Они вышли на Площадь Корней.
Обычно это было место тихой, мрачной красоты. Огромные, узловатые корни Великого Древа, толщиной с крепостную стену, уходили здесь прямо в скальное основание континента, исчезая в глубокой, вечно темной пропасти. Корни пульсировали мягким золотым светом, перекачивая магию из недр земли в шпили города.
Сейчас Площадь превратилась в филиал Бездны.
Корни больше не светились золотом. Они стали черными, обугленными. По их поверхности пробегали лиловые разряды молний, которые не трещали, а шипели, растворяя камень. Сама пропасть под ними исчезла. Там, где должна была быть пустота, теперь висел… пузырь.
Огромный, переливающийся всеми оттенками фиолетового и гнойно-зеленого, пузырь реальности. Поверхность его кипела, шла волнами. И из этого пузыря, прямо в корни Древа, били сгустки чистой тьмы. Они не были материальными. Это были сгустки абсолютного небытия, и там, где они касались черного корня, тот просто… переставал существовать. Не сгорал, не ломался. Исчезал, оставляя после себя рваные края пространства, в которых виднелись другие миры — красные небеса, текучие реки лавы и силуэты чего-то невообразимого, скользящего на фоне звезд.
— Святые Древние, — выдохнула Селария, опуская лук. — Оно… оно ест само мироздание.
— Оно прокладывает путь, — голос Ксаля звучал глухо, он с трудом выдавливал слова из пересохшего горла. Его демоническая сущность билась в агонии. Это была его родная Скверна, но она была вывернута наизнанку. Она пахла домом, но домом, в котором поселился неизлечимый мор. — Пожиратель не просто жрет. Он использует энергию Скверны, чтобы растворить якорь вашего Древа. Как кислота растворяет металл. Как только корень лопнет, пузырь лопнет следом. И весь ваш Аэль’Тириэн хлынет в эту рану.
Вокруг Площади Корней кипел бой.
Эльфийская Стража, закованная в сияющие доспехи, пыталась сдержать натиск…
А над всем этим, стоя прямо на краю пузыря, возвышалась фигура.
Пожиратель Корней.
Он изменился с момента их встречи в трактире. Его костяные доспехи теперь были покрыты пульсирующими венами. Его волосы-обсидиан превратились в клубок шипящих змей тьмы. Но страшнее всего было его лицо. Он снял серебряную повязку с глаз.
У него не было глаз. В провалах его черепа вращалась сама Бездна, и из этих провалов на поле боя лился поток такого абсолютного, концентрированного ужаса, что эльфы-заступники, попадавшие под этот взгляд, бросали оружие и начинали выцарапывать себе глаза, воя, как раненые звери.
— Вот и он, — спокойно сказал Ксаль. — Ждет. Он знает, что я приду. Он чует медальон.
— Он нас убьет, — прошептала Селария. Ее лицо было белым, как мел, но руки, держащие лук, не дрожали. Она достала из колчана стрелу. Наконечник из черного обсидиана казался куском замерзшей ночи.
— Не сегодня, — Ксаль шагнул вперед. Он остановился в десяти шагах от края кипящего пузыря. — Эй, Красавчик! — крикнул он, сложив руки рупором. — Я пришел за долгом! Ты забыл свой Осколок в моей сумке!
Пожиратель медленно повернул свою жуткую голову. Вращение Бездны в его глазницах на секунду замедлилось, сфокусировавшись на Ксалю.
И Ксаль почувствовал удар.
Это не была ментальная атака. Это было давление