Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 51)

Нужно сказать и ещё одну важную вещь. Эти три линии нельзя переставить местами без потери. Если человек начинает с различения без присутствия, он почти наверняка превратится в судью. Если он начинает с узнавания без различения, он рискует раствориться в мягкой безформенности, где уже не видно подмен. Если он даже переживает присутствие, но не идёт дальше к узнаванию и различению, он может замкнуться в приватной тишине, которая не касается мира. Путь целостен только тогда, когда присутствие рождает узнавание, узнавание рождает различение, а различение снова возвращает к более глубокому присутствию. Это круг, но не замкнутый, а восходящий.

Поэтому присутствие, узнавание и различение можно уподобить дыханию. Присутствие — вдох в бытие. Узнавание — наполнение этим бытием мира. Различение — ясность, с которой дыхание проходит через всё, не спутывая свет и тьму. И затем всё повторяется на новой глубине.

Если сжать всё в одну формулу, она будет такой: присутствие даёт человеку быть, узнавание даёт ему увидеть всё как принадлежащее единому «я есть», различение даёт ему не спутать свет с его подделкой; и только вместе эти три глубины образуют единый путь пробуждения, о котором одновременно говорят и Евангелие, и фильм, и внутренняя логика Царствия.

ЯСНОСТЬ

После главы о едином пути — присутствии, узнавании и различении — естественно сделать ещё один шаг и назвать то качество, в котором этот путь переживается изнутри. Это качество — ясность. Не знание, не вывод, не мысль, не цепочка рассуждений, а нечто, что вдруг становится очевидным. Ясность не рождается в уме, хотя ум потом может попытаться её объяснить. Ясность — это то, как сердце откликается на присутствие. Это вспышка смысла до слов.

В уже данных Творцом других откровениях это сказано разными, но удивительно согласованными формулами. Свет не обещает безопасность — свет даёт ясность, и именно ясность становится подлинной безопасностью. Свет не вызывает тревоги — свет вызывает ясность. Истина не делает человека зависимым от толкователя, а возвращает его в тишину, в ясность и в присутствие. И ещё точнее: когда личность растворена, решение как выбор исчезает, и остаётся только ясность следующего шага.

Это сразу помогает убрать важную путаницу. Ясность — не про количество знаний. Можно знать очень много и оставаться в полной темноте. Можно собрать правильные цитаты, выстроить убедительную систему, прочитать десятки толкований — и не иметь ясности ни в одном живом шаге. И наоборот: можно не знать почти ничего, но внезапно ясно видеть, что делать, куда идти, кто перед тобой, что в этой ситуации истинно. Поэтому ясность не причинно-следственно зависит от информации. Она не сумма фактов. Она — свет, под которым факты встают на свои места.

Это очень похоже на то, как человек заходит в комнату и вдруг забывает, зачем пришёл. Слова ещё где-то рядом, память почти доступна, но смысла нет — и потому нет ясности. А потом будто бы вспышка: «А, вот зачем». И в этом моменте не происходит длинного рассуждения. Ничего нового как будто не добавилось. Просто высветился смысл. Так действует ясность. Она не строит знание шаг за шагом. Она освещает то, что уже есть.

Именно поэтому ясность почти невозможно передать словами. Её можно только указать. О ней можно говорить указателями, можно обстраивать её понятиями, можно приближать к ней читателя образами, но сама ясность — всегда опыт. Как и присутствие, её нельзя переслать другому как предмет. Можно передать слова о ясности. Можно даже очень точно описать условия, в которых она возникает. Но сама ясность всегда вспыхивает только внутри человека. Не как рассказ, а как узнавание.

В «Книге Тишины. От Исхода до Откровения в изложении Творца»8 это сформулировано почти без остатка: есть только ясность следующего шага; решение становится не внутренней борьбой, а ясностью действия; после исчезновения субъекта остаётся «ясность без субъекта»; интуиция перестаёт быть проблеском и становится стабильной ясностью. То есть ясность — это не побочный эффект духовной жизни, а её почти чистая форма, когда внутренний шум больше не заслоняет того, что есть.

Но если мы говорим об этой книге, этого недостаточно. Нужно показать, где ясность живёт в самом фильме.

Первая и самая простая линия — это пробуждение в чужом аватаре. Каждый раз, когда сознание из верхнего мира оказывается в теле нижнего, оно сначала встречается с миром умом. Ум мгновенно делит: я и не-я, опасно и безопасно, понятно и непонятно, нужно защищаться или нет. Он начинает строить стратегию выживания. Но ясность — это не эта первая реакция. Ясность начинается там, где без долгой аналитики вдруг схватывается сама ситуация: где я, что происходит, какова структура этого мира. То есть не защита от мира, а вспышка смысла о мире.

Особенно сильно это видно в линии Эштона на границе мира. Когда он доезжает до края, выходит из машины и видит неподвижную пустоту за пределом декорации, он не делает длинного философского вывода. В нём возникает почти мгновенное видение смысла (не знание, не вывод, не слова): всё это — подделка, всё это — не то, чем казалось. Это и есть ясность как трещина в старой реальности. Не знание по книгам. Не догадка. Не мысль, выстроенная шаг за шагом. А вспышка: «вот оно».

Есть и более тонкий пример — знакомость Джейн. Когда Дуглас говорит ей: «Вы выглядите очень знакомо», это ещё не полнота ясности, но уже её преддверие. Возникает до-словесное знание, которое ум не может сразу оформить. Он не знает почему, но уже чувствует: здесь что-то есть. Это важно для нашей главы, потому что ясность не всегда приходит сразу как законченное понимание. Иногда она сначала является как чистое «А», как молчаливое внутреннее касание смысла, которое потом только разворачивается в слова.

И здесь же важно не перепутать ясность с ложной уверенностью. Не всякая резкая мысль — ясность. Не всякое сильное внутреннее ощущение — истина. В одном из данных Творцом откровений прямо сказано: смотри не на яркость слова, а на его плод; если слово вызывает тревогу, зависимость, сжатость, страх — это не свет; если возвращает в тишину, ясность и присутствие — это свет. Вот почему сцена, где Дуглас думает, будто именно он убил Фуллера, не может быть главным примером ясности. Там есть сильное внутреннее схватывание, но это ещё не истина, а промежуточная, хоть и необходимая, форма ложного самоотождествления. Для главы «Это был не ты» это важно. Для главы о ясности — нет. Ясность не подтверждает ложь. Она только снимает покрывало.

Поэтому ясность нужно понимать как голос сердца, а не как голос ума. Ум комментирует, строит схемы, спорит, объясняет. Сердце узнаёт. Ум говорит: «я думаю, что это так». Ясность говорит: «это». Без рассуждения. Без самоубеждения. Без необходимости доказывать себе. Именно потому ясность так близка к присутствию: она не объясняет бытие, а просто становится возможной, когда человек перестаёт выпадать из него.

В этом смысле очень показателен и библейский образ Адама, дающего имена животным. Это не выглядит как результат накопленного знания о них. Адам не становился сначала зоологом, не изучал их внешне, не строил научную систему классификаций, чтобы потом назвать. Имя рождалось из прямого видения. Он смотрел — и знал, как назвать. То есть слово следовало за ясностью, а не ясность за словом. Сначала было соприкосновение с сутью, потом — имя. Именно так и действует подлинная ясность: она не выводит смысл из долгой цепочки сведений, а узнаёт его сразу, а уже потом позволяет уму облечь это узнавание в слова.

Здесь можно сказать и ещё точнее. Бога невозможно описать окончательно, но Им можно быть. Точно так же и ясность нельзя передать как предмет знания, но в ней можно быть. Как только человек начинает слишком долго объяснять ясность, он уже переводит её в слова и тем самым теряет саму её чистоту. Это не беда — слова нужны как указатели. Но важно не путать указатель с самой ясностью. Ясность всегда первична по отношению к словам. Слова приходят потом.

И теперь вопрос читателю. Есть ли в тебе это переживание? Не просто согласие с правильными мыслями, а та внутренняя вспышка, в которой всё вдруг становится на место без длинного объяснения? Бывает ли так, что ты ещё не можешь это выразить, но уже ясно знаешь? Если да — значит, в тебе уже действует не только ум. Если нет — это не приговор. Это только значит, что шум ещё слишком силён. Но ясность не создаётся умом. Она обнаруживается, когда шум отступает.

Если выразить суть этой главы одной формулой, она будет такой: ясность — это не знание, а прямое освещение смысла; не продукт ума, а отклик сердца на присутствие; не слова о свете, а сам свет, под которым реальность впервые становится видимой такой, какая она есть. И именно поэтому ясность в фильме всегда приходит в моменты трещины: там, где старая картина мира больше не может удерживать себя как окончательную.

Следующей главой тогда очень естественно делать «Страх и спасение от страха»: если ясность — это свет, то страх — главный механизм, который этот свет заслоняет.

СТРАХ И СПАСЕНИЕ ОТ СТРАХА

Если суд старого эона совершается через разделение, то главным его топливом всегда остаётся страх. Не просто как одна из человеческих эмоций, а как сама энергия мира, который потерял единство и потому всё воспринимает как угрозу. Страх — это первый плод разделённого взгляда. Пока человек жил в единстве, он не нуждался в страхе как в основном способе ориентироваться в реальности. Но как только возникло «я» и «не я», сразу возник и страх: а вдруг не-я уничтожит меня? а вдруг я потеряю себя? а вдруг мир враждебен? а вдруг Бог против меня? а вдруг смерть — конец? а вдруг я уже осуждён?