Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 49)

И именно здесь особенно важно вспомнить апостола Петра. Его исповедание — это тоже не вывод ума, не итог богословского анализа и не политическое распознавание сильного лидера. Это акт узнавания: “Ты — Христос, Сын Бога Живого”. И Христос отвечает ему не просто похвалой, а указывает источник этого узнавания: “не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой”. А дальше говорит слова, ставшие камнем всей церковной темы: “на сем камне Я создам Церковь Мою”. Значит, в основании Церкви лежит не организация, не ритуал и даже не правильная школа мысли, а узнавание. Не просто вера как согласие, а узнавание Того, Кто стоит перед тобой. Церковь строится там, где Христос узнан.

РАЗЛИЧЕНИЕ

После главы об узнавании естественно перейти к различению. Потому что эти два слова легко спутать, а между тем они относятся к разным глубинам одного и того же духовного процесса. Узнавание соединяет. Различение не даёт этому соединению расплыться в безразличие. Узнавание говорит: это тоже я, это тоже Бог, это тоже внутри единого поля жизни. Различение говорит: да, но нужно видеть, как именно здесь действует свет, а как — тень, как именно здесь говорит Источник через сердце, а как — старый ум, как именно здесь действует Христов принцип, а как — антихристов.

И вот здесь снова нужно очень ясно развести различение и суд. Ум, когда ему говорят о различении, почти всегда подменяет его судом. Он сразу хочет решать: это хорошо, это плохо; это наше, это чужое; это правильный человек, а это неправильный; это свет, а это тьма. Но подлинное различение — это не способ властвовать над миром. Это способ не быть обманутым в мире. Суд хочет вынести приговор. Различение хочет увидеть истину. Суд исходит из эго. Различение — из света.

В Евангелии это видно постоянно. Христос не призывает к слепому принятию всего подряд. Он говорит о плодах. Он предупреждает о лжепророках. Он говорит: берегитесь. Он различает. Но при этом Его различение никогда не превращается в злое самовозвышение. Он может очень жёстко сказать о фарисеях, но не потому, что Ему нужно утвердить Себя на их фоне, а потому, что Он видит, где внешняя праведность закрыла живую истину. Он различает не для того, чтобы отделить Себя от мира, а для того, чтобы показать миру его подмены.

Это особенно важно. Подлинное различение не разрывает единство. Оно очищает его от лжи. Оно не говорит: вот здесь Бог, а здесь Его нет. Оно говорит: вот здесь свет действует прозрачно, а вот здесь он заслонён старой оптикой. Различение не отрицает, что всё пребывает в Боге. Оно помогает увидеть, что не всё одинаково открыто Богу в своём проявлении. Есть места, где жизнь течёт свободно. Есть места, где она сжата страхом, эго, разделением. Но и там, и там действует один и тот же фундамент бытия. Именно поэтому различение не есть ненависть. Это форма любви к истине.

Теперь посмотрим на фильм. «Тринадцатый этаж» буквально построен как школа различения. Все герои постоянно сталкиваются с необходимостью отличить одно от другого: видимость от реальности, носителя от сознания, письмо от его содержания, любовь от проекции, власть от её имитации, пробуждение от бунта, Христа от антихриста, лжехриста от подлинного раскрытия. И всякий раз фильм показывает: различение приходит не там, где человек просто умён, а там, где в нём уже трескается старая оптика.

Детектив в этом смысле — одна из самых интересных фигур фильма. Он ещё не знает истины, не живёт в новом взгляде, не соединён с тем светом, о котором книга говорит как о конце старого века. Но он различает. Он чувствует несоответствие. Он видит, что перед ним человек, который не выглядит убийцей. Он замечает, что у Джейн нет прошлого в обычном смысле. Он фиксирует трещины в нормальности. Это ещё не узнавание в полном смысле, но это уже различение. То есть различение может начаться раньше узнавания. Человек ещё не знает, что он видит, но уже понимает: здесь не всё то, чем кажется.

Точно так же и письмо в фильме требует различения. Можно схватиться за письмо как за форму — и потерять весть. Можно увидеть в письме след Источника — и начать искать не бумагу, а смысл. Можно смотреть на размытые чернила и сказать: всё исчезло. А можно различить: нет, не исчезло, а стало труднее читаемо. Это и есть различение. Оно не впадает ни в наивный оптимизм, ни в тотальное отрицание. Оно видит тонко.

То же касается любви Джейн. Старый ум мог бы воспринять её как обычную романтическую линию, как удобную сюжетную компенсацию, как «любовный интерес» героя. Но различение позволяет увидеть, что здесь любовь действует как узнавание, как подтверждение бытия, как связь между уровнями реальности. То есть различение не обедняет образ, а углубляет его. Оно не отрицает внешний слой, но не даёт на нём остановиться.

Именно в этом месте особенно важно сказать: различение — это не способность подозревать всех и всё. Сегодня очень многие путают различение с подозрительностью. Им кажется, что если они никому не верят, во всём видят ловушку, всё разоблачают, всё разрезают на подозрения, то они духовно зрячие. На самом деле это часто только более изощрённая форма старого ума. Такой ум всё ещё делит и судит, но теперь называет это «различением». Подлинное различение не питается страхом. Оно питается светом. Оно спокойно. Оно не истерично. Оно не наслаждается разоблачением. Оно просто видит, что где.

В Евангелии этому есть очень точная параллель: «будьте мудры, как змии, и просты, как голуби». Здесь обе стороны держатся вместе. Если есть простота без различения, человека легко обмануть. Если есть различение без простоты, он превращается в холодный судящий ум. Христос требует не одного без другого, а именно единства ясности и незлобия. Это и есть духовное различение.

Теперь нужно сказать о связи различения с присутствием и узнаванием. Присутствие без различения может стать пассивностью. Узнавание без различения может превратиться в расплывчатую мягкость. А различение без присутствия и узнавания станет жёстким судом. Поэтому эти три слова не случайно стоят рядом. Присутствие удерживает человека в реальности. Узнавание соединяет его с целым. Различение даёт ему не спутать свет с его подделкой.

И вот здесь можно снова обратиться прямо к читателю. В тебе уже происходит различение? Что именно ты начал различать после этой книги? Видишь ли ты разницу между светом и его имитацией? Между глубиной и драматизацией? Между Христом и удобным для твоего эго образом Христа? Между любовью и зависимостью? Между свободой и произволом? Между внутренним Царствием и желанием внешнего господства? Если в тебе это различение началось, значит, в тебе уже действует не один только судящий ум. Значит, свет в тебе уже смотрит и различает. Если же пока ты только споришь, сравниваешь, делишь и оцениваешь, это тоже не приговор. Это просто знак, что ты ещё стоишь у порога различения, но не вошёл в него.

Важно понять и ещё одну вещь. Различение не заканчивается выводом: это ложь, а это правда. Подлинное различение всегда ведёт к следующему вопросу: из чего я сам сейчас смотрю? Потому что главный объект различения — не только внешний мир, но и собственная внутренняя точка зрения. Христос всё время возвращает человека именно к этому. Не только «берегитесь лжепророков», но и «что ты видишь в глазе брата своего, когда в твоём собственном глазе бревно?» Это не отменяет внешнего различения. Это делает его честным.

Фильм это тоже показывает. Эштон не различает, потому что целиком поглощён желанием удержать свой мир. Дуглас постепенно учится различать, потому что в нём уже началась смерть старой уверенности. Фуллер различает раньше всех и потому оставляет весть. Джейн различает из высоты и присутствия любви. Детектив различает из трещины в уме. То есть различение приходит по-разному, но всегда связано с тем, что человек хотя бы частично перестаёт быть самодовольным центром.

Если выразить всё это в одной формуле, то различение — это способность видеть, где в мире и в себе говорит свет, а где ещё действует старая оптика разделения. Оно не судит ради осуждения, а различает ради истины. Не разделяет ради власти, а очищает ради соединения. И потому различение в Евангелии и в фильме — не второстепенный навык, а одна из главных форм пробуждения.

ПРИСУТСТВИЕ

Если узнавание соединяет, а различение очищает от лжи, то присутствие является самой почвой, на которой вообще возможны и узнавание, и различение. Без присутствия всё остальное превращается либо в игру ума, либо в религиозную риторику, либо в красивую метафизику, не имеющую прямого отношения к живому опыту. Потому что присутствие — это не идея о Боге. Это сама возможность быть. Это то, что есть до всякой роли, до всякого имени, до всякой истории о себе.

Именно поэтому присутствие никогда не относится к прошлому или будущему. В прошлом нельзя присутствовать — о прошлом можно помнить. В будущем нельзя присутствовать — будущее можно воображать, строить, бояться, надеяться, рисовать его образ. Но присутствовать можно только здесь и сейчас. И потому тема присутствия — это всегда тема бытия.

Вот почему в самой сердцевине библейского откровения стоит имя-присутствие: «Я Есть». Моисей перед Купиной не получает философское определение Бога. Он получает указание на бытие. И здесь нужно по-новому посмотреть на эту встречу. В старой оптике кажется, будто внешний Бог явился внешнему человеку и назвал Моисею Своё имя. Но в более глубоком видении картина иная. Это свидетельствует Тот, кто был там – Сам Творец в Откровекнии «Книга Тишины. От Исхода до Откровения в изложении Творца»7. Моисей стоял перед тем, что просто есть: перед огнём, который не сжигает, перед присутствием без прошлого и без будущего, перед знаком чистого бытия. Внешне он видел куст и пламя, но само откровение происходило внутри него. Снаружи был знак. Внутри — событие. Голос не приходил извне как речь другого. Он возник в том месте, где человек слышит «я есть» прежде всякой роли. И в этом смысле Моисей услышал не описание внешнего Бога, а узнал глубинную природу самого бытия, в котором и сам он всегда жил, хотя ещё не знал имени этого присутствия.