Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 28)

Вот почему мамона всегда связана с иерархией не как с порядком служения, а как с системой накопления преимущества. В мире любви более зрелый служит менее зрелому. В мире мамоны более высокий использует нижнего для удержания своей высоты. И чем больше людей под ним, тем значительнее его «я». Это уже не порядок жизни, а бухгалтерия тщеславия. Это уже не тело, а конструкция. Не Церковь, а схема распределения доступа, влияния, выгоды и страха.

И здесь крайне важен образ траста. Trust — доверие. Но в мире мамоны доверие почти всегда превращается в траст. То есть в управление чужим достоянием под видом охраны интересов другого. Бог вверяет слово, свет, смысл, путь, письмо. Посредник должен был бы сохранить и передать. Но очень быстро он начинает жить за счёт самого факта владения. Он превращается не в проводника, а в выгодоприобретателя доверия. И вот тогда то, что должно было закончиться передачей, начинает длиться ради управления. Чем дольше не приходит настоящий получатель, тем дольше можно жить с актива. Чем дольше человек не получает письмо, тем дольше посредник сохраняет власть над письмом. Мамона и есть это желание превратить временное управление в постоянное кормление от вверенного.

Образ Эштона в фильме потому и так силён. Он не просто украл письмо. Он поступил с ним точно так, как мамона поступает со всем вверенным. Он получил нечто не для себя, но распорядился этим как своим. Он задержал передачу. Он извлёк выгоду из самого факта обладания. Он стал жить не ради получения письма адресатом, а ради того, что письмо оказалось в его руках. И это не случайная ошибка одного нечестного человека. Это чистая, почти лабораторная модель того, как мамона захватывает всякое посредничество. Она никогда не говорит прямо: «я хочу украсть». Она говорит: «я сохраню». Но под словом «сохраню» слишком часто скрывается: «я удержу у себя».

Вот почему всякое подлинное пришествие истины опасно для мамоны. Истина приходит не просто просветить. Она приходит завершить траст. Она приходит вернуть вверенное законному наследнику. Она приходит, чтобы передача наконец состоялась. Но как только это происходит, вся конструкция, живущая на задержке, начинает чувствовать смертельную угрозу. Потому что мамона не может жить там, где всё отдано по назначению. Ей нужен промежуток. Ей нужна задержка. Ей нужна дистанция. Ей нужно, чтобы между Богом и человеком стоял рынок, между письмом и адресатом — управляющий, между смыслом и получением — структура, между жизнью и источником — допуск.

И здесь становится понятна одна из самых страшных способностей мамоны: она умеет подменять Бога, не отрицая слова «Бог». Именно поэтому рядом с пирамидой можно писать о доверии Богу. Именно поэтому около храма может процветать рынок. Именно поэтому система может выглядеть благочестиво, нравственно, цивилизованно, священно и даже заботливо. Мамона не обязательно приходит как очевидное зло. Чаще всего она приходит как удобная, организованная, полезная, обеспечивающая, объясняющая, защищающая форма. Она как будто говорит: я не вместо Бога, я просто помогаю вам к Нему приблизиться. Но в какой-то момент обнаруживается, что без неё вас уже не пускают ни к чему. И тогда становится ясно: это уже не помощь, это замещение.

Потому мамона не ограничивается церковной или храмовой темой. Это универсальный принцип. Он может жить в религии, в государстве, в экономике, в культуре, в науке, в медиапространстве, в любой структуре, которая сначала предлагает посредничество, а потом превращает его в способ извлекать жизнь из тех, кому якобы служит. Мамона — это всякий механизм, который берёт то, что должно было вести к свободе, и превращает это в зависимость. Она берёт доверие и делает из него инструмент контроля. Берёт внимание и делает из него источник дохода. Берёт страх и делает из него топливо для системы. Берёт надежду и превращает её в подписку на обслуживание. Берёт жажду Бога и строит вокруг неё рынок допуска.

Здесь очень важно увидеть: мамона всегда питается не только деньгами, но и вниманием. Деньги — лишь одно выражение более глубокой жертвы. Настоящая современная жертва — это внимание человека. Куда направлено внимание, туда течёт жизнь. И если внимание остаётся здесь и сейчас, оно может коснуться глубины, тишины, Бога внутри. Но если внимание постоянно изымается, рассеивается, продаётся, возбуждается, пугается, направляется вовне, то человек теряет самое главное — прямой доступ к собственному присутствию. И в этом смысле мамона не просто требует денег. Она требует, чтобы внимание никогда не осталось у Бога внутри человека. Она не может допустить покоя. Ей нужен непрерывный поток срочности, шума, угроз, обещаний, образов, соблазнов, тревог и выгод.

Вот почему мамона и есть подмена Бога. Бог собирает внимание в присутствие. Мамона рассеивает внимание в систему. Бог возвращает человека к источнику. Мамона делает его вечным потребителем внешнего допуска. Бог говорит: Царствие внутри вас. Мамона говорит: всё главное снаружи, и доступ к этому у нас. Бог даёт ясность. Мамона даёт перегрузку. Бог даёт любовь. Мамона — зависимость. Бог зовёт в доверие. Мамона организует доверие так, чтобы оно питало не жизнь, а пирамиду.

Теперь становится понятной и ещё одна опасность. Если структура живёт долго, если у неё есть символы, валюта, центр, культ доступа, ритуалы допуска, хранители правил, посредники, траст, поток жертв и рынок вокруг него, то рано или поздно она начинает мечтать уже не просто сохранять власть, а окончательно занять место Бога. То есть перестать быть даже видимостью служения и стать самой конечной инстанцией. Это и есть вершина мамоны: не обслуживать святыню, а самой стать святыней. Не брать плату за доступ, а самой быть тем, без чего жить невозможно. Не стоять у входа, а объявить себя входом.

И тогда мир оказывается построенным не вокруг Присутствия, а вокруг внешней пирамиды. Человек уже не живёт. Он обслуживает доступ. Не любит. Он инвестирует внимание. Не ищет Бога. Он ищет гарантии. Не служит. Он встраивается в схему. И всё это может быть настолько привычным, что кажется нормой. Но это не норма. Это богословие мамоны. Это мир, в котором иерархия служения уже заменена пирамидой выгоды, а доверие к Богу — управлением доверенными активами в интересах держателей центра.

Если выразить суть этой главы одной формулой, она будет такой: мамона — это не просто любовь к деньгам, а принцип мира, в котором доступ, доверие, внимание, смысл и даже священное превращаются в управляемый ресурс; она подменяет Бога не отрицая Его имени, а выстраивая пирамиду, в которой человек начинает служить уже не Присутствию, а системе допуска и выгоды.

И потому следующая глава должна сделать ещё более жёсткий шаг. Нужно показать, что антиЦерковь может существовать и без официального храма, без облачений, без алтаря, без религиозной иерархии. Она возникает везде, где внимание человека захватывается внешней системой и отрывается от глубины. Там, где строятся храмы без имени Бога, но с тем же самым принципом допуска, шума, страха, выгоды и поклонения центру, — там уже действует антиЦерковь.

АНТИЦЕРКОВЬ: ХРАМЫ БЕЗ ИМЕНИ БОГА

Если мамона есть подмена Бога системой выгоды, доступа и контроля, то следующая ступень этой подмены — антиЦерковь. И здесь нужно сразу снять одно важное недоразумение. АнтиЦерковь — это не обязательно организация с уставом, печатью, облачением, алтарём и официальным названием. АнтиЦерковь может существовать и без храмов в обычном смысле. Более того, в наше время она чаще всего именно так и существует: как принцип, как среда, как сеть внимания, как способ собирать людей не ради Бога, а ради чего-то иного, что занимает Его место.

Здесь решающим становится уже известное нам различение: страх или любовь. Если двое или трое собраны во имя Бога, то посреди них присутствие любви, света, узнавания, жизни. Но ведь и вне подлинной Церкви двое или трое тоже могут собраться. Вопрос не в самом факте собрания. Вопрос в том, во имя чего они собрались. Если двое собираются ради сплетни, что возникает между ними? Между ними возникает не Бог, а вкус чужой жизни, поставленной на разделку. Если двое собираются ради взаимного осуждения, посреди них возникает не присутствие Христа, а присутствие суда. Если двое собираются обсуждать войну не ради сострадания, не ради молитвы, не ради различения, а ради возбуждения, страха, злорадства, ярости, ощущения собственной правоты, — между ними возникает уже не любовь, а страх. А если посреди двоих возникает страх, значит, это уже антиЦерковь.

Вот почему антиЦерковь так трудно распознать. Она часто копирует форму собирания, но подменяет его ось. Она не обязательно говорит против Бога. Она просто делает так, чтобы Бог перестал быть центром. Она не всегда прямо утверждает зло. Она просто собирает людей вокруг страха, выгод, скандала, возбуждения, коллективной тревоги, коллективного осуждения, коллективного опьянения чужой жизнью. Там тоже есть общение. Там тоже есть энергия. Там тоже есть чувство причастности. Но это уже причастность не свету, а внешнему возбуждению. Это собрание не ради жизни, а ради захвата внимания.