Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 30)

Этот вопрос не случайно так важен. Внешне два поступка могут быть почти одинаковыми. Два человека могут говорить одни и те же слова, делать одно и то же дело, строить одно и то же здание, собирать одних и тех же людей, произносить имя Бога, говорить о любви, жертвовать деньги, спасать мир, защищать истину. Но ради у них может быть совершенно разным. Один живёт ради Бога, другой — ради себя. Один служит, другой пользуется служением как лестницей. Один говорит слово ради того, чтобы другой стал свободнее, другой — ради того, чтобы другой остался зависимым. Всё решает не действие само по себе, а его внутренний центр.

Потому Христос и говорит: «где двое или трое собраны во имя Моё». Это уже было для нас важным в предыдущей главе, но теперь нужно услышать это ещё точнее. Во имя — значит ради. Ради Меня. Ради Бога. Ради любви. Ради присутствия. Если люди собрались ради Бога, то это уже меняет саму природу их собрания. Если они собрались ради себя, ради выгоды, ради страха, ради возбуждения, ради власти, ради обмана, ради контроля, тогда перед нами уже не Церковь, не любовь, не истина, даже если внешне всё выглядит пристойно и красиво. Ради — это сердце действия. Ради — это его скрытый бог.

И здесь фильм даёт один из самых сильных образов всей книги. Эштон оказывается у окна и смотрит на мир 2. Сначала он видит его через жалюзи. Мир есть, но он заслонён. Разделён полосами. Расчерчен. Видим частично. Это очень точный символ того самого «мутного стекла», о котором говорил апостол Павел. Не мир изменился — изменилась оптика. Не свет исчез — он оказался разрезан восприятием. И тогда подходит Дуглас и отбрасывает жалюзи. Мир открывается. Возникает прояснение. Ясность. Не потому, что миру что-то добавили, а потому, что убрали то, что мешало видеть.

Вот здесь и начинается глава о ради. Потому что, когда жалюзи отброшены, Эштон видит не просто город. Он видит мир, в котором живёт наше человечество и наш мир. Он видит ночь. Он видит движение. Он видит множество светящихся точек, бесконечно перемещающихся в темноте. Каждая точка — как человек. Как отдельный огонь. Как частичный свет. Как символ того, что безграничное поле Бытия свернулось в точку человеческого опыта. И каждая точка движется. Всё в этом мире движется. Всё куда-то едет, стремится, пересекается, торопится, несётся.

Казалось бы, в движении нет ничего дурного. Жизнь действительно движется. Но вопрос здесь не в самом движении. Вопрос в другом: ради чего движется этот мир? Не потерял ли он тишину? Не перестал ли он вообще помнить, что движение может происходить в присутствии, а не в бегстве от него? Можно идти, сохраняя тишину. Можно трудиться, сохраняя Бога. Можно жить, не теряя глубины. Но можно двигаться и так, что само движение становится способом никогда не встретиться с собой. Тогда скорость уже не жизнь, а бегство. Тогда занятость — не плод, а защита от присутствия. Тогда постоянное «что-то происходит» становится не полнотой жизни, а отказом быть здесь и сейчас.

И это как раз наш мир. Именно его видит Эштон. Не чужой. Не абстрактный. Наш. Мир фар, экранов, потоков, новостей, срочности, непрерывного внешнего возбуждения, бесконечного движения и почти полного отсутствия тишины. Мир, который всё время куда-то едет, но почти не знает, ради чего. Мир, который гордится скоростью, но разучился пребывать. Мир, который всё время информирован, но почти никогда не ясен. Мир, который производит бесконечное количество слов, но не умеет оставаться в присутствии. И именно поэтому вопрос о ради здесь становится не философским, а предельно практическим.

Давайте посмотрим на главных персонажей фильма именно через это слово.

Джейн живёт ради чего? Не ради эксплуатации мира 2. Не ради использования игры. Не ради выгоды. Она присутствует в созданном мире 2 иначе. Она наблюдает. Она любит. Она не приходит в этот мир, чтобы пожирать его. Она приходит как присутствие безусловной любви. И потому её ради — не власть над миром, а узнавание и любовь в нём. Она резонирует с теми, кто в этом мире также несёт любовь. Она не выжимает из мира прибыль. Она смотрит на него так, как любовь смотрит на сотворённое.

Эштон живёт ради чего? Ради себя. Ради страсти клиентов. Ради своей выгоды. Ради того, чтобы стоять между одними и другими и кормиться с этого. Ему не нужен мир, в котором все свободны. Ему не нужен мир, в котором распределённость блага уничтожает зависимость. Ему не нужен мир без нужды, похоти, спроса, грязи и дефицита. Потому что в таком мире он исчезает как посредник и паразит. Его ради — не люди, не любовь, не истина, а сохранение себя за счёт чужого движения.

Фуллер живёт ради чего? Здесь сложнее. Сначала — ради науки. Потом ради успеха в науке. Потом ради бизнеса. Потом ради игры. Но и игра его долгое время остаётся способом компенсировать собственную утрату. Он идёт в симуляцию не ради неё самой, а ради недожитого желания, ради возможности вернуть утраченную ветку собственной судьбы, ради себя, которому не хватило какой-то формы опыта. Только в конце в нём начинает происходить перелом: он уже ищет не только игру, а смысл.

Дуглас живёт ради чего? Мы не знаем всей его ранней истории, но последние годы он живёт не ради собственного использования проекта. Он не входит в игру. Он не пожирает созданный мир 3. Он не делает его полем собственного наслаждения. Он участвует в деле ради Фуллера, ради друга, ради отца, ради чужой мечты. Это очень важно. Он, может быть, ещё не в Боге, но уже не в чистом эгоизме. Он живёт не только ради себя, но «за други своя». И потому в нём есть то, через что позже сможет проступить другая правда.

Детектив живёт ради чего? Ради справедливости. Ради правосудия. Ради поиска правды. Это ещё не полнота, но и это уже выше, чем жизнь ради выгоды. Он не служит любви, но и не служит похоти или деньгам. Его ради — порядок и справедливость.

И вот теперь этот же вопрос надо повернуть к современному миру. Ради чего он живёт? Ради любви? Ради присутствия? Ради Бога? Или ради скорости, выгоды, возбуждения, власти, страха, внешнего успеха, роста, контроля, бесконечного производства событий, потребления образов и обслуживания пирамиды? Когда Эштон смотрит в окно, он видит мир, чьё ради уже почти полностью вынесено наружу. Мир, который живёт не изнутри, а от внешнего центра во главе пирамиды. Мир, который так занят, что не может услышать себя. Мир, который движется всё быстрее, потому что остановка стала бы слишком опасной: в тишине пришлось бы встретиться с пустотой своего ради.

И именно здесь особенно сильно звучат слова Христа: «не заботьтесь, что вам есть и что пить, во что одеться; посмотрите на птиц небесных; посмотрите на полевые лилии, как они растут; и Соломон во всей славе своей не одевался так, как любая из них». Это не призыв к безделью и не отрицание труда. Это разоблачение ложного ради. Христос показывает: человек может так погрузиться в заботу о внешнем, что сама забота станет его религией. Сначала он говорит себе: я живу и тружусь ради детей. Потом — ради внуков. Потом дети уже выросли, внуки тоже живут своей жизнью, а человек всё продолжает крутиться, уже не понимая, ради чего именно. И тогда старое оправдание незаметно сменяется другим: ради новой вещи, ради нового уровня комфорта, ради очередной покупки, ради обновления, ради того, без чего, как ему внушили, он уже будто бы не может быть собой.

Так рождается потребление как форма веры и религии. Мир больше не производит вещи ради жизни — мир производит потребность ради самой системы. Когда-то вещи создавались надолго. Теперь они всё чаще создаются так, чтобы быстрее устареть, быстрее сломаться, быстрее вызвать в человеке новое желание. Не потому, что ему это действительно нужно, а потому что его ради уже перехвачено. Он живёт не ради присутствия, не ради Бога, не ради любви, а ради постоянного восполнения искусственно созданной нехватки. И тогда человек уже не просто покупает вещи — он начинает служить потреблению как своему скрытому богу.

Вот почему слова Христа о лилиях и птицах здесь так важны. Он возвращает человека из системы, где тот всё время обслуживает внешний дефицит, в пространство доверия. Он говорит: посмотри, жизнь держится не на твоей бесконечной тревоге. Мир не спасается твоей непрерывной гонкой за следующим. Ты не рожден для того, чтобы всё время доказывать своё право быть через приобретение, накопление и занятость. Если твоё ради заменилось заботой о внешнем как самоцелью, значит, ты уже незаметно вошёл в храм другой веры.

И здесь нужно обратиться уже не к символам, а прямо к читателю. Ради чего ты открываешь телефон? Ради чего читаешь новости? Ради чего идёшь на работу? Ради чего споришь? Ради чего зарабатываешь? Ради чего смотришь? Ради чего входишь в общение и выкладываешь сторис и рилс? Ради чего смотришь кино? Ради чего хочешь признания? Ради чего боишься остаться один? Ради чего ищешь любовь? Ради чего участвуешь в политике, в религии, в дружбе, в искусстве, в бизнесе, в борьбе? Не отвечай быстро. Это и есть один из самых страшных вопросов книги. Потому что в нём не спрятаться за форму.

Можно пойти в театр ради красоты, а можно — ради возбуждения и бегства от себя. Можно прийти на стадион ради радости совместности, а можно — ради коллективной жажды победы, злобы, принадлежности к стае, самозабвенного растворения в толпе. Можно выбирая фильм по телевизору, выбрать ради любви, а можно – ради страсти или страха. Можно включить новости ради различения происходящего, а можно пожертвовать им внимание как на ежедневной литургии страха. Можно строить дом ради любви, а можно ради статуса. Можно говорить о Боге ради Бога, а можно ради власти над теми, кто ещё Его ищет.