Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 24)

Но тут же нам показывается и другое. Моисей косноязычен. Он не способен легко передать смысл, который узнал. И тогда появляется Аарон. Вот он уже и есть первый посредник. Не потому, что он хуже Моисея как человек, а потому, что он делает то, что вообще делает всякое посредничество: он превращает внутреннюю ясность в слово. Он переводит смысл в форму. Он показывает пальцем туда, куда Моисей уже смотрит напрямую. И потому Аарон в этой книге — не просто исторический персонаж, а архетип слова как посредника.

Это чрезвычайно важно. Потому что именно здесь в Библии уже заложено главное различие: ясность не передаётся, передаются только слова о ясности. Присутствие не передаётся, передаются только указатели на присутствие. Опыт не передаётся, передаются рассказы об опыте. Моисей — это непосредственное знание. Аарон — это передача этого знания через форму. Значит, посредничество появляется не там, где есть Бог, а там, где нужно передать услышанное в Боге другому.

И в этом нет ещё трагедии. На малой дистанции посредник почти прозрачен. Пока между Моисеем и Аароном нет огромной структуры, пока между ясностью и словом нет цепочки инстанций, суть ещё не успевает исчезнуть. Она может потускнеть, может стать грубее, может сузиться до формы, но она ещё рядом. Огонь ещё близок. Слово ещё горячо от смысла. Поэтому раннее посредничество не есть зло само по себе. Оно просто показывает: как только смысл нужно переводить, он уже рискует стать буквой.

Эта же логика потом продолжится в скинии. Сначала есть Моисей, слышащий. Потом рядом стоит Иисус Навин, ещё не слышащий так, как Моисей, но уже живущий в непосредственной близости к огню. Здесь посредничество ещё почти не отделено от присутствия. Между Богом и человеком нет громоздкой структуры. Есть близость, есть горение, есть передача через совместное пребывание. Здесь – двое и Бог посреди них как Присуствие. И потому Иисус Навин в какой-то момент начинает слышать даже не хуже, а глубже. Он уже не только получает через Моисея. Он сам входит в то пространство, где посредник постепенно становится ненужным. Появляется опыт вместо слова. Это очень важный образ. Истинное посредничество всегда стремится к собственному исчезновению. Ложное — к собственному укреплению.

Теперь посмотрим на Христа. Если в этой линии Моисей есть ясность, а Аарон — слово, то Христос приходит именно как Моисей, а не как Аарон. Он не приносит готовый текст. Он не диктует новую Тору за одни сутки. Он не выбирает ученика, чтобы продиктовать ему окончательную книгу. Он мог бы так сделать, если бы Его задачей была только передача формы. Но Его задача была другой. Он ходит годами. Он говорит притчами, то есть обходит слова, оставляя смыслы. Он не даёт систему, которую можно просто переписать. Он даёт смысл, который должен родиться внутри, как ясность и создать опыт бытия в Присутствии. Он приносит не Аарона, а Моисея. Не букву, а внутренний огонь.

Вот почему фарисеи и первосвященники так долго Его не понимают. Их мир построен на форме. На передаче. На структуре. На толковании. На буквальном. На посредничестве как уже готовом порядке мира. А Христос говорит оттуда, где посредник не нужен. Он говорит в самое сердце. Он говорит притчами именно потому, что притча не даёт уму окончательно закрыться формой. Притча заставляет смысл родиться внутри, а не быть просто механически усвоенным снаружи.

Но затем происходит то, что и должно было произойти. В какой-то момент они понимают не просто слова, а суть. И именно тогда решают убить Его. Это очень важно: Христа убивают не за форму, а за смысл. Не за текст, а за огонь, который стоит за текстом. Не за букву, а за то, что эта буква уничтожает саму необходимость посредников. Потому что как только человек по-настоящему слышит: Бог внутри тебя, ты в Боге, Царствие внутри вас, — он начинает понимать, что посредничество не соответствует природе вещей.

И здесь фильм даёт почти совершенный символ этой линии в сцене с письмом. Фуллер мог передать Дугласу смысл напрямую. Мог сказать лично. Мог дождаться встречи. Мог выбрать прямое отношение. Но он этого не делает. Он создаёт цепочку передачи. Он пишет письмо. Он вверяет его человеку. Он добавляет симуляцию в качестве посредника. Он добавляет второй уровень посредничества через телефон и автоответчик. Он как будто специально вводит в игру всё, что способно исказить послание. И фильм тут не ошибается. Он показывает принцип.

Фуллер вручает письмо Эштону. То есть смысл оказывается в руках посредника. Посредник не нейтрален. У него есть любопытство, страх, эго, инстинкт самосохранения. Он вскрывает письмо ножом. Это очень сильный образ. Пока письмо было закрыто, оно было просто формой. Как только он вскрыл его, он получил содержание. Понял суть. И именно суть оказалась для него невыносимой. Не текст обжёг его, а содержание. Не слова, а то, что стояло за словами – та самая ясность. И тогда срабатывает человеческий фактор.

Вот это и есть сердце всей главы. Посредник становится проблемой не потому, что он «плохой человек», а потому, что у него есть эго. Любой посредник с эго (то есть в виде «ветхого» человека), которому даётся весть о том, что посредник не нужен, почти неизбежно переживает эту весть как угрозу самому себе. Если я нужен миру потому, что стою между Богом и человеком, то что со мной будет, если человек услышит Бога напрямую? Если я живу за счёт формы, статуса, положения, власти, толкования, сакрального доступа, то что останется от меня, когда окажется, что Бог уже здесь и уже сейчас? Поэтому посредник не хочет исчезать. А всякая подлинная весть в конце концов говорит именно о его исчезновении.

И в этом смысле человеческий фактор нельзя считать случайной ошибкой. Он закономерен. Механизм передаёт без воли. Человек передаёт с волей. Машина не скажет: я не хочу ломаться. Коробка передач автомобиля не скажет: если я продолжу, я исчезну. Она просто будет передавать движение, пока не разрушится. Но человек устроен иначе. Он хочет сохраниться. Он хочет продолжить быть. Он хочет удержать своё место в цепи передачи. И если весть говорит ему: тебя не должно быть между Богом и адресатом, — он почти неизбежно будет сопротивляться.

И здесь становится видно ещё глубже, чем именно опасен посредник. Он опасен не только тем, что может исказить смысл, а тем, что очень быстро начинает жить за счёт самого вверенного ему актива. Это уже не просто человеческий фактор. Это почти точная логика траста как института доверительного управления активом в интересах выгодприобретателей.

Фуллер вручает Эштону письмо не как сувенир и не как подарок. Он вручает ему вверенное — доверяет. Он как бы говорит: вот актив, который сейчас не тебе принадлежит по назначению. Ты должен его сохранить и передать тому, кому он предназначен. Твоя функция — не владение, а управление. Не обладание, а хранение до момента передачи. То есть перед нами почти готовый траст: есть доверитель, есть вверенное имущество, есть управляющий и есть конечный выгодоприобретатель, который должен получить не просто форму актива, а его содержание по назначению.

Но здесь и начинается катастрофа. Эштон не нейтрален. И это важно: он изначально уже является посредником по профессии. Он не просто бармен. Он живёт как тот, кто стоит между одними и другими и зарабатывает на этом «между». Он наживается на низменной страсти одних и нуждой и нищетой других. Он живёт не ради любви, не ради встречи, не ради истины, а ради собственной выгоды от чужого движения, действий, работы, жизни. И потому, когда Фуллер не даёт ему денег за выполнение этого поручения, а само поручение даёт, Эштон оказывается внутренне оскорблён. Всем вокруг Фуллер раздаёт щедро. А ему — нет. Ему дают не оплату, а доверие. Не выгоду, а обязанность. Не смысл для СЕБЯ, а смысл для ДРУГОГО.

И именно здесь срабатывает подлинный механизм падения посредника. Он как бы говорит себе: если мне не объяснили, в чём моя выгода, я сам её найду. Если мне дали актив, но не дали прямой прибыли от него, я извлеку прибыль из самого факта владения. И тогда он делает то, что и делает всякий посредник, потерявший служение: он вскрывает вверенное ради себя. Он ищет в письме не смысл для адресата, а смысл для собственного существования. Он хочет понять: а где здесь я? а что мне с этого? а зачем мне это передавать, если в самом этом активе может лежать нечто, что выгодно мне самому?

Вот в этом месте фильм становится почти беспощадным по отношению ко всей истории религиозного посредничества. Потому что именно так и поступает поздний институт: он перестаёт жить ради получения адресатом вверенного актива и начинает жить ради управления тем, что ему вверено. Он уже не служит слову. Он существует за счёт слова. Не охраняет весть для адресата, а извлекает из неё собственную форму власти, дохода, значения, исключительности и исторического бессмертия.

И тогда посредник уже не хочет, чтобы выгодоприобретатель пришёл. Потому что пока он не пришёл, можно жить за счёт актива. Можно строить вокруг него статус, обряд, влияние, уважение, бизнес, структуру, наследование роли. Но если придёт тот, кому письмо предназначено, если придёт Сын, если придёт адресат, если придёт тот, кому должно быть передано всё, тогда управление закончится. Тогда траст прекратится. Тогда придётся отдать. А значит, закончится и та форма жизни, которая научилась питаться не Богом, а самим фактом посредничества.