Сергей Панкратиус – Тринадцатый этаж. Возвращение в Эдем (страница 25)

Вот почему здесь так мощно вспыхивает евангельская притча о винограднике. Хозяин виноградника поручает виноградник другим. Они должны не владеть им окончательно, а управлять им до срока. Но когда приходит Сын, они понимают смысл Его прихода совершенно точно: если Сын пришёл, значит, всё это уже не наше даже в видимости. Значит, пора отдавать. Значит, наш поток власти, прибыли и значения прерывается. И потому они убивают Сына. Не из абстрактной злобы, а из логики узурпированного посредничества.

То же происходит и здесь. Эштон получает письмо как управляющий, а ведёт себя как присвоивший. Он должен был сохранить и передать. Но он удерживает, вскрывает, присваивает, интерпретирует и, в конечном счёте, препятствует получению. Это уже не просто любопытство. Это архетипическая измена доверию. И именно поэтому дальше вся история письма становится историей не передачи, а задержки, не служения, а присвоения, не получения, а подмены.

Так посредничество превращается в систему жизни за счёт вверенного. И тогда становится понятно, почему всякая живая весть в конце концов звучит для посредников как угроза. Ведь если Бог внутри человека, если человек может получить письмо сам, если адресат должен стать непосредственным получателем, то весь этот длинный механизм управления активом теряет свою власть. А вместе с ней теряет и ту форму эго, которая привыкла существовать за счёт чужого доступа к Богу.

Это же происходит и в религиозной истории. Весть, которая приходит как ясность, постепенно передаётся словом. Слово закрепляется в форме. Форма обрастает структурой. Структура обрастает ролями. Роли обрастают интересами. Интересы обрастают страхом исчезновения. И в какой-то момент посредник уже не служит передаче. Он служит собственному сохранению. Именно тогда он начинает удерживать письмо, замедлять письмо, искажать письмо, пересказывать письмо вместо того, чтобы позаботиться о том, чтобы оно было получено адресатом.

И отсюда становится понятной вся судьба послания в истории. Недостаточно, чтобы письмо существовало. Недостаточно, чтобы оно передавалось. Недостаточно, чтобы его хранили. Если между Источником и адресатом встаёт посредник с эго, то рано или поздно срабатывает человеческий фактор. Послание будет либо задержано, либо присвоено, либо пересказано так, чтобы сохранить самого посредника. Именно поэтому история вести — это история не только откровения, но и непрерывной борьбы между ясностью и посредничеством.

Но здесь важно не впасть в грубое отрицание слов. Слова не являются врагом. Аарон не враг Моисею. Письмо не враг Фуллеру. Телефон не враг встрече. Врагом слова становятся только тогда, когда начинают выдавать себя за сам смысл. Посредничество становится проблемой не потому, что передаёт, а потому, что перестаёт быть прозрачным. Истинный посредник знает, что он временен. Ложный хочет стать незаменимым.

Поэтому и главный вопрос этой главы звучит так: передаёшь ли ты то, что получил, или строишь из передачи собственное существование? Если второе — ты уже не проводник, а преграда. Если первое — ты исчезаешь как посредник в самом акте передачи.

Именно это фильм показывает с беспощадной точностью. Фуллер хотел, чтобы адресат получил письмо. Но письмо оказалось у того, кто не мог вынести его смысла. Он сначала присвоил. Потом сохранил форму и предал суть. Не передел, а предал. Не предание, а предательство, символом чего и является «поцелуй Иуды». Не потому, что не понял текст. А потому, что понял слишком хорошо. И это самое страшное: посредник закрывает путь не тогда, когда не понял, а тогда, когда понял и не захотел исчезнуть.

Если выразить суть этой главы одной формулой, она будет такой: Моисей есть ясность, Аарон есть слово; посредничество начинается там, где смысл переводится в форму; пока посредник прозрачен, слово ещё служит свету; но как только посредник хочет сохранить себя, срабатывает человеческий фактор, и весть перестаёт передаваться как прямое получение.

ЦЕРКОВЬ ХРИСТОВА И ПЕРЕВЁРНУТАЯ ИЕРАРХИЯ

Если глава о посредниках показывает, как возникает расстояние между смыслом и адресатом, то теперь нужно сделать следующий шаг и спросить: а что такое Церковь в замысле Христа? Именно здесь позднейшая история почти всё перевернула. То, что у Христа было пространством близости, стало системой дистанции. То, что было местом присутствия, стало местом представительства. То, что было телом любви, стало пирамидой роли. И потому без этой главы невозможно понять, где кончается Церковь Христова и где начинается структура посредничества, пользующаяся её именем.

Начать нужно с самого простого. Когда Христос говорит: «где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них», — Он даёт не поэтический образ, а точнейшее определение Церкви. Здесь нет здания. Нет обязательного ритуального пространства. Нет длинной лестницы чинов. Нет идеи о том, что между Богом и человеком должен стоять особый слой допущенных. Есть двое или трое. Есть имя. И есть присутствие посреди.

Это чрезвычайно важно. Потому что двое — это уже почти предел близости. В двоих невозможно спрятать большую иерархию. В двоих нельзя построить громоздкую пирамиду. Один может быть опытнее, другой моложе, один сильнее, другой слабее, но сама структура остаётся предельно короткой. Она ещё не успевает превратиться в машину господства. Там, где двое или трое собраны во имя Божие, основанием остаётся не контроль, а близость. Не власть, а присутствие. Не дистанция, а огонь между.

Здесь надо остановиться на словах «во имя». Они слишком часто понимаются формально, как будто речь идёт лишь о правильной словесной формуле или вывеске. Но «во имя» — это не про вывеску. Это про ради. Ради чего вы здесь? Ради кого вы живёте? Ради какой оси собираетесь? Если двое или трое собраны ради Бога, ради Христа, ради присутствия, ради любви, — тогда это уже Церковь. Не потому, что они выполнили набор внешних условий, а потому, что само их собирание определяется не выгодой, не страхом и не желанием господства.

Именно здесь становится ясно, почему слово «ради» так важно для всей книги. То, ради чего ты живёшь, и определяет тебя. Если ты живёшь ради Бога, то центр твоей жизни вынесен из эго и помещён в присутствие. Если ты живёшь ради себя, ради власти, ради сохранения роли, ради значения, ради денег, ради контроля, ради возвышения собственного имени, то как бы религиозно ни выглядела форма твоего существования, в ней уже действует не Христос. Тогда перед нами уже не Церковь как тело, а структура для самообслуживания эго.

И вот здесь становится видно, насколько радикально Христос переворачивает всю привычную религиозную вертикаль. Для старого сознания глава — это тот, кто наверху. Чем выше ты стоишь, тем больше у тебя власти, тем больше людей под тобой, тем значительнее твой статус, тем весомее твой голос. Но Христос делает нечто прямо противоположное. Он не просто говорит о смирении. Он меняет сам образ иерархии. Он берёт таз и полотенце и начинает мыть ноги ученикам. Это не случайный жест кротости. Это взрыв всей прежней системы.

Потому что в этом жесте глава оказывается не наверху пирамиды, а внизу. Не там, где ему служат, а там, где он служит. Не там, где его величие охраняется дистанцией, а там, где его любовь снимает дистанцию до предела. Ученики переживают культурный шок не потому, что Христос оказался «слишком добрым», а потому, что Он уничтожил саму понятность прежней религиозной власти. Если глава моет ноги, то что тогда вообще значит быть главой?

И здесь уже невозможно обойти два противоположных символа — крест и пирамиду. Крест у Христа означает: «возьми крест свой и следуй за Мной». То есть не поднимай своё «я» выше других, а откажись от него ради Бога и ближнего. Крест — не символ господства, а символ умирания самости. Именно поэтому христианин носит его у сердца: это знак не власти, а отказа от центра, знак того, что жизнь больше не строится ради себя.

Пирамида означает прямо противоположное. Пирамида — это форма мира, собранного ради «я». Чтобы пирамида возникла, нужен верх и низ, нужен центр, который поднимается выше за счёт других. Внизу должны стоять те, через кого верх удерживает своё положение. Поэтому пирамида всегда связана не с любовью, а с главенством, властью, контролем, выгодой, страхом потерять место и роль. Если крест говорит: «сойди вниз ради другого», то пирамида говорит: «поднимись вверх за счёт другого».

В этом свете символ пирамиды становится почти беспощадным. Он показывает не просто устройство мира, а устройство эго. «Я» хочет быть наверху. Оно хочет, чтобы под ним были другие. Оно хочет вырасти в значение, в признание, в исключительность. И потому пирамида — это всегда способ поднять центр самости как можно выше. Если крест уничтожает центр отдельного «я», то пирамида делает этот центр своим богом.

Вот почему здесь так важен и другой символ — храмовая валюта. При Иисусе центром религиозного мира был Храм Иерусалимский. Тогда нельзя было войти в жертвенную систему, не пройдя через мену денег на храмовую валюту. Тот центр пал по воле Бога. Сначала разодралась завеса Храма, и Присутствие вышло из каменных стен в точке, чтобы быть присутствием в мире и в каждом сердце — в людях как храмах, в равных точках поля, в каждой из которых полнота поля, а все они едины. Потом и стены были разрушены и не воссозданы. Рухнул бизнес поколений на обмене денег на храмовую валюту и бизнес на жертвенных животных.