Сергей Остапенко – Эпоха Карго (страница 3)

Трудно князю вместить откровенностьсына, однако же, вынужден он признать правоту Мироврата, и сменить гнев на милость.

– Не по годам мудр ты, сын. Будешьты достойной опорой заречанам, и наследуешь мне, когда отойду на покой. Не рвисердце; видели враги мощные стены наши, башни и бойницы, ощетинившиеся луками.Сколько бы ни было их, не решатся они на приступ, а если и рассядутся надорогах подъезжих, скоро выбьем их оттуда. Завтра будем снаряжаться в поход. Нынеже надлежит нам проводить брата твоего, как следует, по обычаям.

Хочет молодой княжич возразитьотцу, да губы слиплись от звука слов заветных: объявил его батюшка своимнаследником, чего не бывало прежде, и быть не могло, пока жив был старший брат.Никогда не мыслил себя Мироврат в роли будущего князя; к другой участиготовился он: отдать жизнь в походе, стать наместником в одном из пограничныхострогов, что стоят на рубежах заречан, а если не повезёт – жить скучной жизньюс надоевшей женой из племени кореневечей, дольнян, а может и костерян – с кембы ни сосватал князь Ратигуб, дабы упрочить безопасность своих владений. Теперьже сделала судьба взмах перстом, и в одну ночь изменилась вся будущность вмыслях Мироврата.

Матерь его Цветяна пускает слезу,то ли от того что старший, жестоковыйный, вздорный и худомудрый, но всё жеродимый сын её более не откроет очей, то ли потому что муж нарёк младшего сына,мягкого и учтивого с ней, своим преемником. Сёстры Мироврата бросают на неготёплые взгляды: надлежит скорбеть, но рады они тому, что Скудовер более неподнимет руку на них и не скажет бранного слова.

Церемония тем временем идёт своимчередом. Подводят к князю младую жену Скудовера, Весняру, и вопрошают, нежелает ли она по доброй воле сопроводить своего мужа в иные чертоги. Ответизвестен заранее; должна она согласиться, взойти на погребальную ладью вместе сним, опоённая до беспамятства. Далее затянут на её шее тугое вервие, прижмут кпомосту деревянному, и одна из сведущих в этом деле старух оборвёт её жизньострым ножом, вонзив его меж рёбер. А мужи, из числа дружков Скудовера, будутстучать по щитам, чтобы не было слышно собравшимся у ладьи криков и стонов. Послетого следует самому князю или брату покойного поджечь кущу[2][1]издров, сооружённую на ладье, и пятясь, как рак, покинуть погребальный чёлн.Понесёт он вниз по течению обугленный остов старшего княжича, и только цапли дабакланы в устье Сладвиги узрят, доплыл ли он до лимана, или схоронился взарослях рогоза на одном из берегов.

Однако иные слова льются из уствдовы; не видно на лице её покорной готовности следовать за супругом.

– Хотела бы следовать за мужемсвоим, да дитя, зачатое им во чреве моём, не велит. Чует моё сердце, что это внуктвой, князь. Одна – без колебаний сопроводила бы ныне милого Скудовера внебесные чертоги, однако не могу воспретить дитяти сына твоего увидеть свет.

С этими словами оглаживает она ткань на чревесвоём, и становится видна всем присутствующим изрядная округлость,свидетельствующая об истинности её утверждения. Словно порыв ветра разноситсяглухой ропот в толпе. Не слыхано и не видано, чтобы в погребальную ладьювходила жена с чадом во чреве.

В затруднении князь; в смятении изготовившиесявершить своё дело старухи. Не велит обычай насильно возводить супругу напогребальный костёр, даже без вновь открывшегося всем обстоятельства. Однако жеи в одиночестве нельзя отпустить столь знатного заречанина в заповедный путь пореке: не миновать беды, от нанесённой обиды дух его непременно отомстит.Облетают мгновения с древа вечности, а собравшиеся всё молчат, не зная, чтопредпринять.

– Кто хочет сопроводить господинасвоего на пути в чертоги пращуров? – наконец, решается одна из старух-распорядителейцеремонии. Слова её обращены к оробевшим девицам, до сего дня находившимся вуслужении Скудовера. Пятятся, пряча лики, прислужницы и прислужники, кухарки ивиночерпии, прачки да девки, которым поручены иные хозяйственные заботы, а можети хлопоты иного свойства, о чём не стал бы распространяться Скудовер, и чему нерада, небось, Весняра, если догадывается о том. Особенно трепещут те из них,что рождены в землях соседей, кореневичей и костерян, а может и из болеедальних пределов. Кто вступится за них, если подойдут старухи к ним, потому чтоим почудится согласие в испуганных взорах?

Шепчет что-то князь своемунаперснику, уходит тот, воспользовавшись заминкой. Не успевает никто и глазомморгнуть, как возвращается он с изрядной лужёной ендовой, полной духмянойсикеры, наполняет ею до краёв серебряную княжескую чарку и преподноситчужеземке, приведённой отрядом княжича. Воротит девица нос, да стража убеждаетеё не противиться и принять дар. Кривится невольная гостья, да деваться некуда,понуждают её испить до дна. Слезятся глаза её, открывает она рот, как рыба надне лодки, да не продышится. А потом и вовсе осоловело обмякает на плечахстражников, которых до того сторонилась.

Волнуется толпа. И вдруг, как раскатыгрома слышат присутствующие облечённое в слова решение князя:

– Сын мой младший, Мироврат,позаботился о достойном сопровождении для своего брата. Привёз он из дозорапленницу, лазутчицу из чужих земель, которая хочет загладить вину свою сиимблагородным поступком. Добро ты содеял роду своему, сын.

Взоры толпы разомсосредоточиваются на зияющих прорехах в пыльном одеянии незнакомой девицы. Иверно, чужестранка она! – открывается им. Волосы её не одного оттенка, а как быпёстрые, будто вылизывал их некий неведомый зверь едкою слюной, отчего выцвелиони лоскутами, то почти седыми, то тёмно серыми, а у корней обычные, русые. Недо пояса они, как полагается, а обрезаны по плечи. На бёдрах у неё не сарафан ине платье, а мужские порты из грубой ткани. Словом, весьма странного обликадевицу полонил княжич. Одобрительно гудит толпа, разумным кажется им речениеРатигуба.

– Истинно ли передал князь намерениетвоё? – интересуется одна из старух-жриц.

– Какое намеренье? – икнув, пытается девица остановить мутный взорсвой на старухе, потом на князе, но не выходит у неё: крепко разобрал хмель еёотощавшее тело.

– Что согласна последовать ты закняжичем, – говорит, да не договариваетстаруха.

– Как же за ним не последовать,когда он меня полонил, – прыскает девица.

Кивает князь старухе. Берут девицупод руки и ведут, почти тащат, к воротам. Надрываются надсадно писклявыежалейки, гудят рожки, не в лад стучат колотушки. Озирается девица, не понимает,что происходит.

–Что ты удумал, отец? – ужасаетсяМироврат. – Не для того привёл я её вСладомест, чтобы смерти предать, а для того, чтобы разузнать про земли дальние.

–Ни к чему нам такое знание. Ныне гожа она для другого.

– Князь, не губи её! – будто винясь, становится на одно коленоМироврат. – Моя она добыча, мне и решатьеё судьбу.

–Она сама свою судьбу выбрала.

–Не сама! Ты опоил её!

Оставляет княжеская рукаоплетённое кожей навершие меча, устремляется к груди сына, словно охапку листвысжимает кольчугу на его груди вместе с рубахой и встряхивает Мироврата, каксоломенное пугало:

–Одну седмицу отсутствовал ты дома, и уже переменился твой нрав! Уж нестанешь ли теперь и ты перечить моей воле? Покорись, или поучу тебя, как братца!

В ужасе отшатывается Мироврат от отца,страшная догадка раздирает ему душу, как неловкое движение копья рассекаетполотно шатра, расставленного в походе. Кому предлагал он мстить за смертьбрата, уж не его ли убийце? Мог гневливый князь наложить руки на отпрыскасвоего, рассерчав на его непокорные речи. Не раз поднимал он на него руку, апоследний год стал Скудовер огрызаться в ответ.

Процессия, тем временем, движетсяк воротам. Катится погребальная ладья побревенчатой мостовой, как по волоку, дюжие молодцы знай только, подбираютвыпростанные брёвна сзади, да перед ней подкладывают. Несут княжича Скудоверана носильном помосте, лежит он в мехах и шелках, словно живой, кажется, просторанен в походе или уснул крепко. Заплетаются ноги девицы, влекут её стражникирезво, не дозволяют оборачиваться. Проходит у князя вспышка гнева, делает онзнак виночерпию, и наполняет он для него чарку, из которой только что пилапленница княжича.

Гудит толпа, в разгаре тризна. Для простолюдина похоронызнатного витязя только и есть возможность отведать яств, да напиться допьяна.Не грустит, веселится сердце его. Весел и князь, не кручинится он отсодеянного, ибо нет свидетелей у его преступления, и никто не призовёт его кответу. Лишь мать Скудовера шествует с тоской внутри: хоть жестоковыйным былстарший плод чрева её, да всё ж родная кровинка, статный муж. Помнит она, каклежал старший сын в колыбели, и пела ему песни немудрёные. Немного годковпрошло, всего четыре руки, а вот и уговорили его пращуры поменять явный мир нахмарь посмертную.

Громкими возгласами понукают кметымолодого княжича следовать за остальными, тормошат его за плечи, тянут за руки– не трогается он с места, стоит, каквкопанный. Думы тяжкие мельтешат в его голове, как облако стрижей перед дождём;в бессильной ярости сжимает он рукоять меча и разжимает её, не решаясь нипокориться отцу, ни бросить ему вызов.

Все вышли к реке, спустили ладью сдеревянной пристани, поставили у берега, грузят дрова с возов. Княжич жебросает взгляд на стену и видит, что нет на ней дозорного: спустился долу[3][1],присоединился ко всем, и уже гуляет чарка от полуведровой ендовы к его губам.Взбирается княжич по лестнице, входит на самую высокую точку дозорной башне, ивглядывается во мглу. Неразличимо клубится пыль на горизонте, медленно идётвражеская конная рать, нет в руках у всадников ни одного факела, чтобы невыдать их приближение. Однако всё же везут они огонь в закрытых с бортов повозках,и лишь зоркий опытный глаз может различить сполохи внутри, когда спускаются онис холма. Ещё не всю картину видит молодой княжич, но довольно ему и чутья,чтобы понять, какая пагуба надвигается на Сладомест. Хватает он сигнальный рог,подвешенный на кованой цепи, подтягивает к устам и трубит, что есть мочи.