Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 24)
Потом был разговор с дядей, младшим братом отца, которого Родион застал буквально за полгода до его смерти. Старик к тому времени уже здорово плыл умом, путал имена собственных сыновей, забывал дни, в которые эти сыновья у него родились, а по вечерам вполне серьёзно беседовал с покойной женой, и жена ему, судя по всему, охотно отвечала.
Но про Искру он помнил до странности хорошо, и не из родовых преданий, а из собственной молодости. В те годы, когда дядя служил в столичной гвардии, во дворец однажды попытались пробраться убийцы. Подготовленные, с планом императорских покоев и с расписанием смены караулов.
А вот про то, что случилось с ними внутри, дядя помнил до последней мелочи. Потому что стоял той ночью в карауле и видел всё своими глазами.
«Искра предупредила их за день, мальчик мой. Они там все знали. Знали, где стоять, знали, кого пропускать, знали, кого валить на месте. И к утру от этих ребят ничего не осталось.»
Потом была война с восточными княжествами, о которой старики рассказывали за столом, как о самой странной войне за последние сотни лет. Потому что выигрывать её Империя начала ещё до того, как та по-настоящему началась.
Войска вставали там, где противник собирался ударить, не за неделю, а за месяц. Обозы приходили в те города, на которые потом действительно выходили княжеские полки. Командиры знали, по какому лесу пойдёт вражеский отряд, и ждали его там, где тот никак не должен был появиться.
Родион в детстве считал это военным гением тогдашних полководцев, а годам к тридцати, сопоставив даты и имена, понял, что гениальность тут была довольно своеобразная. Все эти ловушки и опережающие манёвры приходились ровно на те годы, когда при Императоре ещё служила Искра.
Потом было ещё. И ещё. Одно за другим, по крохам, год за годом. Каждый отдельный случай Родион при желании мог списать на совпадение, на чужую хорошую разведку или на позднейшее приукрашивание. Все вместе списать уже не получалось.
А к пятидесяти годам пытаться перестал.
Усмешка с его лица сошла окончательно. Он сидел в кресле, слушал стук щепки во дворе, и вспоминал тот вечер, когда после очередной находки в чужом архиве он закрыл книгу и долго сидел перед камином, глядя в огонь.
В тот вечер Родион впервые за много лет почувствовал что-то похожее на страх. И страх этот был не за себя, а за весь род, который он последние десятилетия поднимал своими руками.
Страх был тяжёлый и неприятный, с холодными пальцами где-то под ключицами. Родион выдержал его минут десять, потом встал и пошёл работать с ним так, как привык работать с любым другим тяжёлым делом.
Как с задачей.
Потому что если пророчество правда сбывается, значит, у него есть условия, при которых оно сбывается. А если у пророчества есть условия, значит, одно из этих условий можно выдернуть. Выдернешь условие, и пророчество рассыплется само собой. Вот тебе и третий путь, которого Искра в своём огне не разглядела. Не разглядела, потому что огонь показывал ей только то, что сбудется, а то, что можно было не допустить, для него просто не существовало.
Условие у пророчества было одно, и сформулировано оно было совершенно ясно. «В ком огонь погасят чужой рукой.»
Значит, если до мальчика чужая рука не дотянется, огонь в нём никто и не погасит. А если огонь никто не погасит, то запертым он тоже не будет, и рваться ему потом наружу будет неоткуда. А раз рваться неоткуда, то и выбора между двумя путями, который Искра увидела в своём огне, попросту не возникнет. Род пойдёт своим обычным ходом, каким шёл все последние триста лет, без великих восхождений и без великих крушений.
И Родион был на это согласен. Поэтому в ту же ночь он поднялся из кресла и начал готовиться.
За следующие месяцы он проверил каждого слугу, к которому мальчик хоть раз подходил ближе, чем на три шага. Переписал составы охраны. Сократил до минимума круг людей, которых вообще пускали в покои старшего сына. Приставил к мальчику двоих людей, которым доверял лично, и устроил всё так, чтобы Артём всё время был у них на виду.
Дальше были годы. Долгие годы, в которые Родион раз за разом прикрывал все возможные подходы к сыну, какие только мог себе представить глава Великого Рода, готовый на любые расходы и на любые неудобства ради одной-единственной задачи.
И каждый раз, закрыв очередную брешь, он позволял себе короткий вдох облегчения, потому что до мальчика со стороны добраться становилось чуть труднее, чем вчера.
Но пророчество всё равно нашло свой путь…
Разбудил Родиона короткий сухой треск, с которым костяной снаряд пробивает кольчугу. Звук такой, что раз услышишь и больше ни с чем не перепутаешь.
Родион рывком сел на кровати. В спальне было темно, и только узкое окно в сторону двора отливало густым красным светом, по которому Родион, ещё толком не проснувшись, уже понял, что горит западная казарма.
Мария спала тихо, как спала последние три месяца, с амулетом сна под подушкой. Родион тряхнул её за плечо, потом сильнее, и жена наконец открыла глаза. Мария резко поднялась, одеяло с неё сползло, но она даже не думала прикрываться, как не прикрывалась перед ним все годы брака. Волосы спутаны, а грудь после двоих детей держалась так, будто этих детей и не было вовсе. В красном свете из окна её тело смотрелось так, что Родион на секунду забыл, зачем её будил.
Но в этом состоянии он был всего мгновение, после чего сразу же собрался.
— Нападение, Мария. Я вниз. Ты одевайся, собирай прислугу и держи двор на себе, чтобы люди не метались в панике.
— Но мальчики…
— Под надёжной защитой. Мои лучшие люди там, и к ним ни одна тварь не подберётся. Мне нужна твоя холодная голова, слышишь?
Мария молча кивнула и спрыгнула с кровати — без той секундной заминки, с какой женщины поднимаются ночью. Сдёрнула халат со спинки стула, накинула на ходу, затянула пояс в одно движение и вышла из спальни раньше, чем Родион успел сделать шаг к подставке у окна.
И вот эта её собранность удивила его больше, чем треск костяного снаряда минуту назад. Но разбираться с этим времени не было — Родион уже шагнул к подставке, где его ждал парадный доспех.
Тот самый, который Родион днём надевал на приём германского посла, а вечером, едва добравшись до спальни, содрал с себя и бросил там до утра, решив, что слуги разберут его потом. Боевой лежал в другой комнате, и бежать надевать его было уже некогда.
Родион сдёрнул нагрудник парадного с крючка, швырнул его через голову и бросился к дверям, как был — в ночной рубашке, босиком по холодному полу, на бегу затягивая ремни. Правый застегнулся сразу. Левый упорно выскальзывал из пальцев, но дожидаться, пока он туда нормально сядет, он уже не стал.
На лестнице навстречу Родиону вылетел десятник ночной смены. Лицо у него было залито чужой кровью.
— Прибалты, ваше сиятельство. Человек тридцать, трое магов. Двое сильные, один — старший, ранга А. Перелезли через западную стену и открыли изнутри главные ворота. Гвардия стоит, но долго не продержится.
— Потери?
— Четверо.
— Воронов где?
— У ворот. Раненый.
— Понятно. За мной.
Двор ревел. Западная казарма стояла столбом огня до самого неба, и в этом рыжем свете всё было видно как на ладони. Гвардейцы держали полукруг у крыльца — человек двенадцать, плотно, плечом к плечу, — а на них волнами накатывали прибалты.
Звенела сталь, выли костяные клинки, кто-то орал так, как орут с распоротым животом, и этот крик никак не мог закончиться. У самой казармы трещало дерево, лопались балки, огонь гудел ровным рёвом, и поверх всего этого по двору перекатывался тяжёлый сухой звон, с которым кость рубит железо.
У конюшни работал костяной маг. Высокий, с клинком из правой руки и россыпью шипов на левом плече. В ногах у него валялись двое своих, которых он положил походя, чтобы не мешались, и сейчас он заходил в спину Воронову, дерущемуся сразу с тремя противниками.
Родион прыгнул прямо с крыльца. Внизу, на нижних ступенях, прибалт с двуручником уже заносил клинок над раненым гвардейцем, привалившимся к перилам. Поднять меч выше головы он успел, а повернуть голову на тень, упавшую сверху, — нет. Родион обрушился на него всем весом, ударил сверху вниз, и клинок вошёл прибалту в плечо, вышел в паху и развалил его надвое. И в этот же миг родовой огонь поднялся в ядре и хлынул в меч.
Вспышка от клинка ударила так, что пожар казармы рядом с ней превратился в тусклый фон. На двор опустилась короткая глухая тишина, будто белый огонь на мече вобрал в себя не только свет, но и весь шум боя.
Родион выпрямился, перехватил меч поудобнее и шагнул вперёд. Ближайший прибалт, стоявший в пяти шагах с поднятым костяным клинком, увидел, что держит в руке граф Морн, и попятился. Следом попятились и двое других, заходивших на Родиона с флангов. Белого пламени на мече никто из них до этой ночи не видел ни разу.
Ждать, пока прибалты придут в себя, Родион не стал и пошёл на костяного мага, зашедшего в спину Воронову.
Первым на пути встал здоровый прибалт с двуручным костяным топором, но Родион не сбавил шага. Белый клинок вошёл ему под рёбра снизу вверх и вышел под ключицей, и от этого хода прибалт развалился по косой линии, как распиленное полено. Две половины упали по разные стороны от Родиона, и он уже шагал дальше, когда они только начинали оседать на брусчатку.