Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 7 (страница 23)
Он уже стоял на пороге, когда она заговорила снова, ему в спину. Голоса не повысила, но Родион услышал каждое её слово так отчётливо, словно она стояла в двух шагах и говорила ему прямо в ухо.
— И последнее, Морн. Запомни хорошо, а лучше впечатай в себя так глубоко, чтобы через двадцать лет помнилось так же ясно, как сейчас. Когда придёт срок, ты сам всё поймёшь. Поймёшь, что по-другому нельзя. Что ставки слишком высоки, что выхода не осталось, и что твоя рука — единственная, которая ещё может всё исправить. В этот час не жалей его, Морн. Не дрогни, не отступись, не оглянись. Подними руку один раз, один раз опусти, и покончи с этим. Потому что если ты в этот час дрогнешь, если пожалеешь собственную кровь и оставишь его жить — будет такое, по сравнению с чем и гибель рода покажется тебе лёгкой долей. Запомни это, Родион. Крепко запомни.
Родион стоял в дверях, не оборачиваясь, а внутри у него всё медленно затвердевало холодное, брезгливое отторжение. Поднять однажды руку на собственного, ещё не рождённого сына, на свою же кровь, которой он в глаза не видел и о которой до этого часа даже не думал.
Он попробовал примерить это к себе, как примеряют задуманный удар перед боем, и не сумел. Где-то внутри у него глухо стояло простое и твёрдое «нет», которое с места было не сдвинуть.
И тогда всё остальное, сказанное Искрой в этой комнате, село у него в голове под совсем другим углом. Если вся её страшная сила, все её тёмные пророчества про великие пути и гибнущие рода в итоге сводились к одному, к уговариванию будущего отца однажды зарезать собственного сына, то и вся цена этим пророчествам была ничтожной.
Родион никогда не верил в предсказания. Человек сам лепит себе жизнь своими руками, своей головой и своим упрямством, и всё, что в этой жизни с ним случается, случается по его же вине или по его же заслуге. А слушать, как тёмная старуха расписывает его будущее на полвека вперёд и под конец указывает, когда и кого из собственной крови в этом будущем прикончить, было делом для слабых. А он, Родион Морн, слабым никогда не был.
Родион мягко усмехнулся про себя и, не оборачиваясь, тихо прикрыл за собой тяжёлую дубовую дверь.
Спустился по трём ступеням, отвязал коня и провёл ладонью по его тёплой шее. Жеребец потянулся к нему мордой, фыркнул в плечо, и от этого простого, живого движения в груди у Родиона стало легче, будто ветер с перевала наконец-то вымел из головы последние клочья того сгущённого воздуха, который висел в комнате Искры во время пророчества.
Он поднялся в седло, тронул поводья и не спеша поехал вниз по заснеженной тропе.
Морозный воздух обжигал щёки, снег под копытами коня поскрипывал, а где-то впереди, за сугробами и серыми камнями, лежала вся его дальнейшая жизнь. Долгая, просчитанная наперёд, выстроенная по тому плану, который Родион сам себе построил ещё до поездки в эту забытую богами башню.
Жена, сыновья, род и восхождение Морнов. И всё это он сделает сам, своими руками, своей головой и своей волей, без оглядки на дряхлую провидицу, которой уже двадцать лет как нечем себя занять, кроме как пугать гостей.
Родион ещё раз мягко усмехнулся собственным мыслям, и в этот раз усмешка у него получилась твёрже и увереннее.
Потому что судьба человека, как он давно и крепко усвоил для себя, лежит в одних-единственных руках на всём белом свете. В его собственных. И никакие огненные провидицы, никакие древние пророчества, никакие тёмные голоса из глубины камина ни разу в жизни и ни на один шаг его с этого пути не собьют. Ни сегодня, ни через двадцать лет, ни через сто.
А будущее своего ещё не рождённого сына Родион Морн выстроит сам. Так же, как всё остальное, что когда-либо имело для него значение в этом мире…
…………….
Глава 9
Когда придется выбирать — 2
Родион открыл глаза.
Кабинет был тот же самый — светильник на трети яркости, руны нагрева в углах, донесение на столе под правым локтем. Щепка во дворе продолжала стучать, и ухо уже привыкло к её ритму настолько, что перестало отсчитывать удары. Свеча на подставке опустилась ниже, чем была, когда он закрывал глаза, но ненамного — на четверть пальца, может, чуть больше.
Родион медленно сжал и разжал правый кулак.
Ладонь отозвалась глухо и знакомо. По предплечью, от запястья к локтю, прошло тупое давление в том самом канале, которым Родион тридцать с лишним лет гонял родовой огонь. Боль это или просто привычное давление, он давно перестал различать. Просто канал помнил каждый год работы и при случае об этом напоминал.
Эту цену платили все немолодые огневики его уровня, включая его собственного отца. В последние годы тот перед сном втирал в руку травяное масло и подолгу сидел у камина, потирая ладонь о ладонь, как греются у остывающей печи старики. Тогда Родион не понимал, что с ним. Теперь не только понимал, но и сам по вечерам доставал из ящика стола такой же пузырёк и растирал предплечье тем же самым неторопливым движением, которым это делал отец.
Тридцать лет назад, когда он спускался с перевала от башни Искры, ничего этого в нём не было.
Тело у молодого Родиона было другим. Лёгкое, горячее, с только что вставшим родовым огнём, который гудел в груди как молодой котёл под хорошей тягой. Оно ещё не знало ни усталости, ни цены, которую предстояло за эту тягу платить.
И этот двадцатиоднолетний щенок сидел сейчас в голове у Родиона и смотрел оттуда на своего постаревшего двойника — с тем особенным самоуверенным выражением, с каким только молодые умеют смотреть на старших.
Без уважения к возрасту, без скидки на прожитые годы, без готовности принять чужой опыт на веру. Молодые всегда уверены, что они правы. Молодые всегда знают, как надо. И если вдруг что-то в жизни старшего сложилось не так, как молодые себе представляют, — значит, старший где-то свернул не туда, а уж они сами, когда доживут до его лет, таких ошибок уж точно не повторят.
И сейчас этот самоуверенный щенок требовал у Родиона отчёта. За все прожитые годы, за каждую ошибку, за каждый ложный поворот, за всё, что старший успел наворотить с того самого спуска с перевала и до этого кабинета.
Тогда, спускаясь с горной тропы, молодой Родион совершенно об этом не думал. Он ехал вниз и твёрдо знал, что прав. Что судьба лежит в его собственных руках. И что провидица с потухшими узорами на щеке — просто старая женщина, которой нечем занять долгие горные зимы, кроме как пугать гостей.
И молодой Родион усмехнулся. Твёрдо и уверенно, как усмехается любой щенок в свои юные годы, когда весь мир ещё не успел объяснить ему, что он по этому поводу думает.
Родион попробовал повторить эту усмешку сейчас, из тёплого кабинета, одними уголками губ, но… не получилось. Губы сложились не туда, не под тем углом, и вместо прежней твёрдой усмешки вышла вымученная гримаса, которую Родион поспешил убрать с лица, пока она не застыла.
— Каким же ты был дураком, — прошептал Родион. — Молодым, наивным, самоуверенным дураком…
Причём не от недостатка ума, его как раз было в избытке. А дураком он был от той особой юношеской уверенности, которая поднимается в крови вместе с первым настоящим огнём и убеждает мужчину в молодых годах, что он уже всё на свете знает, и в любом вопросе разбирается лучше любого старика, который пытается ему что-то сказать.
Через пять лет за такую уверенность уже становится неловко. А через двадцать её вспоминают так, как вспоминают первую любовь — без гордости и сожаления, с коротким горьким смешком по тому влюбленному идиоту, которого давно уже нет.
Родион медленно потёр переносицу.
Разговор в башне он за прошедшие годы переворошил до последней запятой, и за все эти годы так и не нашёл в нём ничего лишнего. Да и неоткуда было этому лишнему взяться. Искра отдавала ровно столько, сколько отдавал ей огонь. А огонь, как Родион понял намного позже, показывал ей ровно столько, сколько считал нужным показать, и ни словом больше. Это он сообразил уже годам к сорока, когда собрал об Искре достаточно, чтобы понимать насколько могущественной была эта женщина.
А собирал он её, если честно, не специально. Оно всё само подворачивалось под руку, одно за другим, будто кто-то заботливо подкладывал ему в папку очередную бумажку с пометкой «почитай на досуге, Морн, тебе пригодится».
Сначала была строчка в дворцовой летописи столетней давности, на которую Родион наткнулся в библиотеке, сидя совсем за другим делом. Имя Искры там упоминалось вскользь, в списке Длани того времени.
А ниже по странице, буквально абзацем позже, шло описание Южной кампании, в которой имперская армия за одну зиму взяла три крепости, о которых никто не думал, что их вообще можно взять. И в описании этом мельком, между прочих деталей, упоминалось, что планы кампании строились вокруг каких-то сведений, которые Длань получила заранее. Сведений, без которых, если верить летописцу, всё пошло бы совсем иначе.
Родион тогда пожал плечами, закрыл летопись и пошёл дальше по своим делам, потому что мало ли какие красивые слова пишут придворные летописцы, когда хотят приукрасить победу.