Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 41)

Я кивнул, затем сделал глоток, и по рёбрам тут же разлилось странное тепло, как будто кто-то изнутри прижал к сломанным костям горячую ладонь, а потом тепло стало горячее, ещё горячее, и на пару секунд я перестал дышать, потому что внутри что-то щёлкнуло, сдвинулось, встало на место с ощущением, от которого резко захотелось материться.

Боль никуда не делась, но превратилась из той, от которой темнеет в глазах, в ту, с которой можно ходить, дышать и даже думать о чём-то кроме собственных рёбер. Я убрал склянку за пояс, мысленно поблагодарил того алхимика, который это сварил, и пошёл к Сизому, который уже приподнялся на локте и щупал собственное горло с таким видом, будто проверял, на месте ли голова.

— Пей. Будет горько.

Сизый понюхал склянку, и его клюв сморщился так, что стал похож на старый кожаный кошелёк.

— Братан, это зелье или кто-то в этой бутылке носки постирал? Я серьёзно спрашиваю, потому что пахнет один в один как портянки Кузьмича после трёхдневного перехода, а от них, если помнишь, даже мухи дохли на подлёте.

— Сизый, твою мать. Мне сейчас не до шуток.

— Пью, пью, не ори, горло и так… — он влил содержимое в клюв, замер, и глаза у него стали такие круглые и выпученные, как будто он только что проглотил живую жабу. — Ы-ы-ы-ы… братан… это… — он задышал ртом, часто и мелко, распушив перья во все стороны, отчего стал похож на воробья, который пережил стирку. — Это хуже, чем портянки Кузьмича. Это хуже, чем всё, что я пробовал в жизни!!!

— Зато работает.

Сизый ощупал собственное горло, подвигал головой туда-сюда, прислушиваясь к чему-то внутри, и на морде у него медленно проступило выражение обиженного удивления.

— Живём, — просипел он и криво ухмыльнулся. — Братан, мне бы посидеть минут пять, а то башка гудит и в глазах что-то двоится. Ты же не против?

— Сиди, — сказал я, и Сизый привалился к бочкам, закрыл глаза и затих.

Серафима сидела у стены, обхватив колени, и когда я подошёл и присел рядом, она даже не пошевелилась, только подняла на меня глаза, и в них было написано всё, что нужно было знать, потому что так выглядит человек, который выжал из себя всё до капли и теперь ждёт, пока тело и мир вокруг перестанут качаться.

— Ты цела?

— Цела, — сказала она тихо. — Только резерв пустой… чувствую себя ужасно…

Она достала откуда-то из складок одежды маленький бутылёк со снежно-голубой жидкостью, из тех, что криоманты таскают с собой на случай полного истощения, свинтила крышку, выпила одним глотком и прикрыла глаза, давая понять, что ей тоже нужно время, чтобы перевести дух.

Я оставил её в покое, поднялся и подошёл к Грачу.

Ходок сидел у стены, привалившись спиной к камню, и левый бок у него был перетянут полоской ткани, оторванной от собственной рубахи. Ткань уже потемнела, пропитавшись насквозь, но Грач не обращал на это внимания, потому что раны на теле были куда менее опасны, чем-то, что происходило с его магическим ядром.

Себастьян лежал рядом, прижавшись боком к его сапогу. Кончик хвоста подрагивал в такт мерцанию печати на руке хозяина, и я понимал, что кот чувствует то же, что показывал мне дар, только без цифр и формулировок, напрямую, как боль, с которой ничего нельзя сделать.

Я сел рядом на перевёрнутый ящик, который взрывной волной откинуло от стены пристройки, и какое-то время мы молчали.

— Как ты? — спросил я наконец, хотя дар уже ответил на этот вопрос.

— Честно? — Грач посмотрел на собственную руку, на печать, которая мигнула в последний раз и замерла тусклой неподвижной линией, похожей на старый шрам. — Ядро гаснет.

— Насовсем?

— Похоже на то. Давно шло к этому, после каждого серьёзного боя восстановление занимало всё больше времени, резерв возвращался всё медленнее, а потолок опускался с каждым сезоном. Мужики в ватаге думали, что я берегусь, а я просто больше не мог тратить, как раньше. Потому и согласился на тот чёртов бой на Арене три месяца назад. Хотел заработать напоследок, чтобы не отходить от дел с голой задницей. Но бой оказался грязным, и после него стало ещё хуже.

— Ты выживешь?

Грач посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который спрашивает глупость, но глупость простительную.

— Выживу, Морн. Не первый раз меня по стенке размазывают. Раны затянутся, кости срастутся, через месяц буду ходить как новый. Только вот магия… — он пошевелил пальцами, и на кончиках тускло, еле заметно, мелькнул и тут же погас рыжий огонёк. — Может, на свечку хватит. Или костёр разжечь, если повезёт. Но ходоком я больше не буду, это точно.

Себастьян поднял голову и посмотрел на хозяина. Каждое затухание печати на руке Грача отзывалось мелкой дрожью в кончике кошачьего хвоста, и кот вжимался в сапог хозяина всё плотнее, как будто физический контакт мог удержать то, что утекало.

Грач опустил ладонь на голову кота и коротко почесал за ухом.

— Через пару недель связь оборвётся сама, — сказал он тихо. — Ядро перестанет держать канал, а фамильяр без привязки… медленно угасает. Вроде бы здоров, а смысл жизни полностью теряется.

Он снова замолк, и на этот раз молчание было другим, тяжелее, как будто слова, которые шли следом, стоили ему больше, чем весь сегодняшний бой.

— Ещё тогда, на арене, он ослушался меня впервые за годы нашей работы, — сказал Грач, глядя на кота. — Ударил моего же союзника, потому что решил, что бой нечестный. А сегодня рванул через весь двор к тебе, несмотря на отсутствие моего приказа. — Грач усмехнулся, коротко, одним уголком рта. — Фамильяры не ошибаются в людях, Морн. У них нет амбиций, нет корысти, нет всей той дряни, из-за которой мы выбираем не тех. И если такое благородное создание выбрало именно тебя, значит… — он выдохнул, — значит для этого есть веская причина.

Кот поднял голову, посмотрел на Грача долгим немигающим взглядом, потом медленно поднялся, забрался передними лапами ему на грудь и боднул головой в подбородок.

— Мне нужно, чтобы ты сделал для меня одну вещь, Морн, — Грач посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было просьбы, только тихая уверенность человека, который всё для себя решил. — Ты должен… забрать моего фамильяра…

Глава 17

Связь…

Забрать фамильяра…

Грач смотрел на меня, и по его лицу всё было понятно, что решение он принял давно. Это произошло не сейчас и даже не месяц назад. А скорее всего ещё тогда, на арене, когда Себастьян вопреки приказу бросился меня защищать. Мне же оставалось только сказать «да» или «нет».

Я прекрасно знал это чувство по прошлой жизни.

Бывало, тренируешь бойца с восьми лет, вкладываешь в него всё, что умеешь, каждую технику, каждый приём, каждый урок, вынесенный из собственных поражений. А потом он переходит к другому тренеру, потому что у того всё на мази — нужные связи, нужные контракты, да и в целом парню хочется чего-то нового. И ты сидишь, подписываешь бумаги о переходе и улыбаешься, потому что так правильно, потому что он заслужил больше, чем ты можешь ему дать, и его будущие победы для тебя значат больше, чем собственное эго.

Кто ж виноват, что у меня всю жизнь не срасталось с промоутерами и агентами, которых я всю жизнь искренне считал паразитами.

Вот и сейчас Грач делал для Себастьяна примерно то же самое — отдавал лучшее, что у него было, потому что держать означало погубить.

— Хорошо, — сказал я. — И как это делается? Подписать контракт кровью? Или мне нужно встать на колено и поклясться в вечной верности своему фамильяру?

Себастьян опустил голову и медленно качнул ею из стороны в сторону с выражением, которое у людей означает «за что мне это».

Грач хмыкнул.

— Обойдёмся без клятв, — сказал он. — Положи одну ладонь на голову Себастьяну, другой возьми мою руку. Канал между нами ещё держится, еле-еле, на честном слове, но держится. Когда я отпущу свой конец привязки, ты почувствуешь провал, будто верёвку перерезали. В этот момент тянешь канал на себя, через ядро, и держишь, крепко, как сможешь. Если Себастьян примет тебя, канал закрепится сам. Если нет — уйдёт в пустоту, и второй попытки не будет.

Обнадёживающий инструктаж, ничего не скажешь.

— Просто потянуть на себя… — повторил я.

Я опустился на колено рядом с Себастьяном и положил ладонь ему на голову. Шерсть под пальцами оказалась жёсткой и очень тёплой. Кот даже не дёрнулся, просто чуть прикрыл глаза, когда мои пальцы легли ему на загривок. Другой рукой я взял ладонь Грача.

— Начинаю, — сказал он. — Сосредоточься…

Печать на руке Грача вспыхнула — еле-еле, но я уже включил дар и увидел то, что обычными глазами не разглядишь. Между ними тянулась ниточка, тонюсенькая, дрожащая, как паутинка в сквозняке, и по ней ещё текло что-то живое, от ядра Грача к ядру-осколку кота. Через одну ладонь я чувствовал тепло Грача, угасающее, как остывающая печка к утру, а через другую, сквозь шерсть Себастьяна, шло гудение его ядра — ровное, спокойное и на удивление стабильное.

Грач отпустил.

Ощущение было такое, будто стоишь на табуретке, а кто-то пинком выбивает её из-под ног. Ниточка оборвалась, и на месте связи открылась дыра, которая начала затягивать в себя всё подряд.

Я потянул канал на себя, всем ядром. Пустота упёрлась, как будто на том конце кто-то ещё прикидывал, стоит ли ко мне идти или лучше подождать вариант поинтереснее. А потом сопротивление схлопнулось, дёрнуло куда-то вглубь, и мир знакомо побелел…