Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 40)

Грач понял, что так он его не завалит.

Я увидел это по тому, как изменился цвет хлыста, из оранжево-красного он полыхнул белым, температура во дворе подскочила так резко, что у меня обожгло щёку на расстоянии десяти шагов, а печать на руке Грача разгорелась ярче, чем за весь бой. Ходок вложил в следующий удар всё, что у него оставалось. Всё до капли.

Мой внутренний тренер поморщился, потому что вкладывать весь резерв в один удар это либо гениальный расчёт, либо отчаяние, и по лицу Грача было не разобрать, чем именно он руководствовался в данный момент.

Белый хлыст обвился вокруг шеи тигра, затянулся петлёй, и зверолюд наконец остановился. Шея горела, хитин трещал, плоть под ним чернела и обугливалась, и никакая программа в выжженных мозгах не могла заставить тело работать, когда ему отжигали голову от туловища.

Тигр рухнул на колено. Когти скребли по брусчатке, высекая искры, челюсти щёлкали в воздухе, пытаясь дотянуться до Грача, но белый огонь ел его быстрее, чем тело успевало сопротивляться, и с каждой секундой движения становились всё слабее и слабее.

Но за секунду до своего конца зверолюд сделал то, чего от него никто не ожидал. Последним рывком, который вытряс из умирающего тела всё до последней капли, он метнул правую лапу вперёд и достал таки Грача когтями по левому боку. Три борозды распороли рубаху и кожу под ней от рёбер до бедра. Грач дёрнулся, но хлыст не отпустил, потому что ходок знал то же, что знал я: если добиваешь, добивай до конца, или следующим добьют тебя.

Петля сжалась. Белый огонь вспыхнул в последний раз, ослепительно, на грани с болью для глаз, и голова тигра отделилась от тела. Туша рухнула на брусчатку, разбрызгав вокруг себя дымящуюся черноту, больше похожую на горячую смолу, чем на кровь.

Грач покачнулся, и его огненная магия тут же развеялась дымом, как будто огонь, из которого она была соткана, израсходовал себя до последней искры. Печать на руке мигнула, потускнела, вспыхнула снова, но уже еле-еле, как догорающий фитиль.

Он прижал ладонь к левому боку, где сквозь разорванную ткань проступала кровь, осмотрел рану, кивнул сам себе и молча сел у стены, а Себастьян спрыгнул с крыши и приземлился рядом, мазнув хвостом по сапогу хозяина. Грач потрепал кота по загривку, и в этом жесте было столько привычной, годами отработанной нежности, что на мгновение я забыл, где нахожусь.

Но только ненадолго, потому что грохот из дальнего конца двора вернул меня обратно. Это тур бился о стену, слепой от ледяной маски, которую Серафима влепила ему в морду, и с каждым ударом от стены отлетали куски штукатурки, а змей извивался где-то правее, мотая плоской башкой из стороны в сторону.

Двое из целой стаи, и оба вполне живые, что меня категорически не устраивало, потому что резерв у меня был на донышке, рёбра ныли, а тур в одиночку весил больше, чем всё, что я убил за сегодняшний вечер, вместе взятое.

Я посмотрел на Себастьяна. Кот сидел рядом с Грачом и смотрел на меня в ответ, спокойно, внимательно, чуть наклонив голову, как будто ждал, что я скажу.

— Поможешь?

Себастьян зевнул, медленно и с достоинством, потом перевёл взгляд на зверолюдов, обратно на меня, и кивнул.

Мы двинулись к туру, но не успели пройти и половины двора, как ледяная маска на его морде лопнула с хрустом, разлетевшись осколками по брусчатке, и тур заревел уже в полную глотку — злой, зрячий и готовый топтать всё, что движется. Змей, будто дождавшись этого сигнала, тоже рванул в нашу сторону.

Себастьян метнулся наперерез змею, огненный плевок ударил тварь в морду, змей шарахнулся влево, зашипел, а кот уже заходил с другой стороны, кусал огнём и отскакивал, держа чешуйчатую сволочь на себе.

Тур тем временем опустил рогатую башку и попёр на меня. А когда между нами осталось шага три, я оттолкнулся от брусчатки, ушёл вверх и вбок, перекатился через бурую спину, а нож в развороте чиркнул по задней ноге, вспарывая сухожилие.

Зверолюд пролетел подо мной, заднюю ногу повело, копыта заскребли по камню, и вся эта громада завалилась на бок через пять шагов, тяжело, с грохотом, от которого по двору разлетелась каменная крошка. Я приземлился, в два шага догнал тушу, которая ещё пыталась перевернуться на живот, и вогнал нож между хребтовыми позвонками по рукоять, после чего двести с лишним кило мяса обмякли разом, как будто из них выдернули всё, что заставляло их двигаться.

Со змеём Себастьян разобрался без меня, загнал его в угол двора, обжёг в трёх местах, и когда я подошёл, тварь уже прижималась к стене, мотая плоской башкой из стороны в сторону и понимая, что следующий огненный плевок может стать для него последним.

Я присел перед ним на корточки и ткнул кончиком ножа под подбородок, несильно, но достаточно, чтобы вертикальные зрачки сфокусировались на мне, а не на путях к отступлению.

— Попробуешь дёрнуться, и этот кот сожжёт тебя до костей. Ты меня понял?

Змей прошипел что-то длинное, злое, с присвистом, и хотя половину я не разобрал, общий посыл был предельно ясен и касался преимущественно моей матери, моего кота и того, что нам обоим следует сделать с собой при первой возможности.

Но Себастьян, сидевший в паре шагов, выбрал именно этот момент, чтобы чихнуть, по-кошачьи, коротко, только вот из пасти вместе с чихом вылетел аккуратный язычок пламени, который лизнул брусчатку в полуметре от змеиной морды.

Змей взвизгнул, тут же вжался в стену и забормотал:

— Понял, понял, понял, всё понял…

Во дворе наконец-то стало тихо…

Я стоял посреди этого бардака, тяжело дыша, и рёбра при каждом вдохе напоминали, что мы с ними в этой жизни так и не подружились, хотя, казалось бы, пора уже, столько всего вместе пережили. Нож в руке был липким от крови, вокруг на брусчатке валялось всё, чему на брусчатке валяться не положено, а воздух пах палёным мясом так густо, что хотелось дышать пореже и неглубоко.

Серафима сидела у стены, обхватив колени руками, бледная, с прищуренными глазами и печатью на руке, которая мерцала так тускло, что от неё нельзя было бы прикурить, даже если бы очень захотелось. Резерва у неё осталось примерно на то, чтобы остудить кружку с чаем, но она была цела, и это было самое главное.

Сизый лежал на боку, хрипло дыша. На шее наливался бурый след от пальцев тигра, перья на боку слиплись от крови, а когти медленно скребли по камню с тем бессмысленным упрямством, которое бывает, когда тело ещё трясёт от адреналина, а мозг потихоньку догоняет и начинает понимать, как близко всё это было к тому, чтобы закончиться совсем по-другому.

— Братан… — прохрипел он. — Я это… живой, что ли?

— Живой. Лежи пока.

— Офигеть… — Он уронил голову на камни и закрыл глаза, и на его клюве медленно расползалась улыбка.

Грач сидел у стены, привалившись спиной к камню, и выглядел так, будто только что пробежал марафон в полном снаряжении, а потом ещё и подрался на финише. Печать на его руке мерцала рвано, неровными вспышками, которые гасли быстрее, чем разгорались, и промежутки между ними становились всё длиннее.

Я скользнул по нему даром и… замер, потому что дар показал больше, чем обычно. Причём, намного больше.

Раньше я считывал людей как заметки на полях: общий ранг, потенциал, настроение, пара строчек об ошибках в тренировках. А сейчас передо мной развернулась целая страница, подробная, глубокая, с деталями, которых я раньше просто не видел, как будто кто-то взял мутное стекло, через которое я смотрел на мир, и протёр его до прозрачности.

Резерв Грача висел на четырёх процентах, регенерация была близка к нулю, и дар впервые показал мне то, чего раньше я просто не мог разглядеть: три старых травмы магических каналов, которые ходок компенсировал годами, надрывая здоровые, и короткую формулировку в строке физического состояния, от которой мне стало не по себе — «необратимая деградация энергоструктуры».

Я не знал, что именно это означает на практике, но слово «необратимая» мне не нравилось ни в каком контексте, а в этом особенно. И ещё меня занимал вопрос, какого чёрта мой дар стал показывать столько всего, потому что ещё час назад он работал куда скромнее, но разбираться с собственными сюрпризами посреди двора, заваленного трупами, было не время и не место.

Грач, впрочем, и сам всё прекрасно понимал. По тому, как он посмотрел на собственную руку, на мерцающую печать, которая двадцать минут назад горела уверенным оранжевым, а сейчас напоминала догорающую свечу в сквозняке, было ясно, что ходок давно ждал этого момента и удивлён был разве что тем, что он наступил именно сегодня, а не месяцем раньше.

Эмоций он не показал. Просто расстегнул подсумок на поясе и начал доставать склянки, потому что руки старого солдата сами знают, что делать после боя, даже если сил на это практически не осталось.

— Что для тебя сделать? — спросил я, присев рядом.

Грач молча вытащил из подсумка тёмную склянку, свинтил крышку зубами, выпил одним глотком, поморщился и прикрыл глаза на пару секунд, пока зелье делало своё дело. Потом открыл, посмотрел на меня и спокойно сказал:

— Жить буду, — сказал он, помолчал, как будто прислушиваясь к тому, что зелье делает у него внутри, а потом полез в подсумок и протянул мне две склянки. — Зелёная для кровотечений, бурая для переломов. Бурую не пей залпом, если не хочешь, чтобы рёбра срослись криво. Маленькими глотками, через каждые десять минут. И скажи этому, — он кивнул в сторону Сизого, — что зелёная горькая, пусть не выплёвывает.