Сергей Орлов – Восхождение Морна. Том 6 (страница 13)

Пётр провёл пальцем по оконной раме, будто стирал пыль, которой там не было.

— Четверо наследников, и каждого из них Дома сожрут с потрохами, стоит мне только закрыть глаза. Не потому что они плохие дети. Потому что ни один из них не понимает главного: в этой Империи выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто умнее остальных.

Он помолчал, глядя в сад.

— Мой дед этого не понимал. Правил двенадцать лет и умер от яда на собственном юбилее. Отец продержался восемь, прежде чем Двенадцать Домов сговорились и убрали его. Расследование, конечно, ничего не нашло, потому что искать было бессмысленно: в заговоре участвовали все. Дядя вообще не дожил до коронации. Каждый Романов, который садился на этот трон и пытался править по-своему, очень плохо заканчивал. Каждый. И только я, румяный обжора, сижу здесь тридцать лет, потому что однажды понял то, чего не понял ни один из них: сильного правителя убивают, а слабого берегут.

Он повернулся к Громобою.

— Мне нужен наследник, который сломает эту систему. Который умеет строить, а не ломать. Который выживет, когда Дома начнут рвать Империю на части. И с мальчиком Морном у меня сработало чутьё, Громобой. То самое, которое за тридцать лет ни разу меня не подвело. Я пока не могу объяснить почему, но что-то в этой истории не даёт мне покоя. А я давно научился доверять этому чувству.

— Что прикажете?

— Мне нужно знать точно. А наш человек в Сечи…

Пётр замолчал, и в этой паузе было больше гнева, чем в любом крике.

— Он прибыл туда с одной единственной задачей: войти в доверие к мальчику Морну. Навести мосты, присмотреться, понять, с кем мы имеем дело. Простое задание для человека его уровня. И что я получаю вместо результата? Донесения, из которых следует, что мой агент умудрился увязнуть в каких-то личных дрязгах и провалить единственное, ради чего его туда отправили.

Пётр подошёл к трону, выдвинул потайной ящик в подлокотнике и достал запечатанное письмо.

— Я разочарован, Громобой. По-настоящему разочарован. Но я дам ему второй шанс, потому что менять агента сейчас значит терять время, которого у нас может не быть.

Он протянул письмо Громобою.

— Поезжай сам. Передай ему это лично, из рук в руки, и объясни так, чтобы он понял с первого раза: это его последний шанс и следующего не будет. Потом найди нашу даму в Сечи и сведи их. Вдвоём они справятся, если этот болван не напортачит снова. А пока ты там, посмотри на мальчика своими глазами. Мне нужны не слухи и не пересказы чужих пересказов. Мне нужна правда, и в этом вопросе я могу довериться только тебе.

Громобой взял письмо, спрятал за обшлаг мундира и коротко кивнул. Не потому что был польщён, а потому что знал: когда Пётр говорит «только тебе», это означает, что ставки выше, чем кажется на первый взгляд. Он уже развернулся к двери, когда остановился и произнёс то, что не давало ему покоя с самого начала разговора.

— Камень Истины показал ранг Е. Если мальчик действительно тот, за кого мы его принимаем, откуда всё это?

— Камень Истины показывает то, что видит на поверхности, — Пётр потянулся к блюду с виноградом, сорвал ягоду, и в этом медленном, ленивом движении маска начала возвращаться, скользнув на лицо привычно и естественно, как одежда, которую надевают каждое утро. — А я за тридцать лет на этом стуле выучил одну вещь: самое опасное всегда прячется там, куда никто не догадывается заглянуть.

Он съел виноградину, причмокнул, и глазки снова забегали.

— Иди. И скажи повару, что я жду фазана через полчаса. И пусть пришлёт… как её… рыженькую. Новенькую. Нет, ту, другую. Впрочем, обеих. Кстати, Громобой, ты женат?

Громобой посмотрел на Императора и в который раз за восемнадцать лет почувствовал, как по позвоночнику проходит холодок восхищения, замешанного на чём-то, что при других обстоятельствах можно было бы назвать страхом.

Ни разу за тридцать лет Пётр не позволил себе сказать что-то умное на публике. Ни разу не пошутил так, чтобы кто-то заподозрил за шуткой настоящий интеллект. Тридцать лет он играл дурака перед людьми, каждый из которых мнил себя умнее его, и за всё это время ни один из них так и не понял, что проиграл партию ещё до того, как сел за стол.

За свою жизнь Громобой встречал сильных магов, великих полководцев и блестящих стратегов, но ни один из них не вызывал у него того, что вызывал этот румяный толстяк с виноградом в пухлых пальцах. Абсолютную, безоговорочную преданность. Не из страха или из долга, а из простого понимания, что перед ним самый умный человек в Империи, и если кто-то способен удержать этот мир от падения в пропасть, то только он.

— Нет, Ваше Величество, — ответил Громобой.

— И правильно, — сказал Пётр Четвёртый, Хранитель Печатей и Покровитель Двенадцати Домов. — Одинокому проще. Никто не выносит мозг из-за случайного взгляда на милую попку молодой фрейлины.

Он закрыл глаза, и маска вернулась так легко и естественно, будто никуда и не уходила. Румяное лицо расслабилось, на губах заиграла сонная улыбка, а пухлые пальцы снова потянулись к винограду.

Пётр Четвёртый снова превратился в того самого безобидного толстяка, которого триста аристократов каждый вечер провожали снисходительными улыбками, даже не подозревая, что ни одна из этих улыбок не осталась незамеченной.

Глава 5

Чужие тайны

Я стоял у прилавка, рассматривал приглашение коменданта и прикидывал, сколько именно способов испортить мне вечер имеется у человека, который за двенадцать лет на этой должности превратил слово «гостеприимство» в разновидность вымогательства.

Бумага была хорошая, плотная, с тиснёной печатью канцелярии. Формулировка обтекаемая: «торжественный ужин по случаю прибытия высокого гостя». Без имени, без титула, без единого намёка на то, кого именно комендант собирается чествовать.

Скромность, конечно, украшает, но когда скромничает человек, который берёт мзду даже с похоронных процессий, это не скромность, а расчёт: чем меньше информации в приглашении, тем больше гостей придут просто из любопытства, а чем больше гостей, тем внушительнее выглядит приём, тем довольнее «высокий гость» и тем толще конверт, который комендант получит за «организацию мероприятия».

Грач как-то рассказывал о купце Тимофее Жилине, одном из крупнейших торговцев юго-восточной Империи. Бывший ходок, пятнадцать лет назад покинувший Сечь и построивший торговую сеть на том же чутье, которое когда-то не давало ему сдохнуть за Третьим порогом. Человек, чьи караваны ходили от южных провинций до столицы, чьё имя открывало двери, которые для остальных торговцев были заколочены намертво, и чей визит в Сечь объяснял и приём, и тиснёную бумагу, и отсутствие имени в приглашении, потому что купцы такого калибра не любят, когда их имя треплют почём зря.

Мне Жилин был нужен позарез. Склад забит на три четверти, рынок Сечи исчерпан, ингредиенты копятся быстрее, чем Надя успевает их переработать, а перекупщики предлагают цены, от которых хочется не торговаться, а сразу лезть в драку.

Так что всего один нормальный торговый канал в столицу и дальше на север решал все мои проблемы: излишки уходят по столичным ценам, поставщики остаются, деньги текут, склад дышит. Жилин мог стать этим каналом, и упускать такую возможность было бы абсолютной глупостью.

Только вот между мной и Жилиным стоял комендант, и вот тут начинались настоящие сложности.

Борис Семёнович Гнедич, комендант Сечи, полностью соответствовал своей фамилии и был из той породы чиновников, которые не просто сидят на потоке, а становятся частью этого потока, как жирная пробка в трубе: ничего не течёт мимо, всё проходит через них, и с каждого литра остаётся налёт, который со временем нарастает до неприличия, но убрать его нельзя, потому что без пробки труба развалится.

За двенадцать лет он превратил свою должность в идеальную машину по извлечению прибыли из всего, что двигалось, дышало или имело хоть какую-то ценность. Торговцы платили за право торговать, ходоки платили за право выходить в Мёртвые земли, скупщики платили за право скупать, а те, кто не платил, обнаруживали, что в Сечи внезапно закончились «лицензии», «разрешения» или «свободные складские помещения», причём всё это происходило с такой бюрократической невозмутимостью, что придраться было не к чему.

В прошлой жизни я видел таких людей десятками: мелкие спортивные чиновники, которые контролировали допуск на соревнования, распределение залов, выдачу лицензий, и каждый из них искренне считал себя незаменимым, хотя на деле был просто хорошо устроившимся паразитом, которого терпели, потому что менять его на другого такого же не имело смысла.

Проблема была в том, что комендант наверняка рассматривал сегодняшний приём как свою территорию, свой спектакль и свою возможность произвести впечатление на Жилина. Любой гость, который попытается выйти на купца напрямую, минуя хозяина вечера, рискует нарваться на неприятности, потому что Гнедич не из тех, кто прощает, когда его обходят. Он просто запомнит, а потом, через неделю или месяц, лицензия на торговлю внезапно «потеряется» в канцелярии, или инспекция обнаружит в лавке «нарушение санитарных норм хранения алхимических ингредиентов», или произойдёт ещё какая-нибудь бюрократическая гадость, которую невозможно оспорить, потому что формально всё по закону.